Фёдор Алексеевич, видя возле себя истомлённые заботой лица, да все бабьи, — осерчал.

   — На ком царство? — спросил он, вперяя глаза в Ирину Михайловну. — Царство, спрашиваю, на ком?!

   — На князе Юрии Алексеевиче да на князе Никите Ивановиче, — ответила тётка.

   — А кто царь в России нынче, не слыхала? — И кликнул комнатных своих: — Языков! Лихачёв! Одеваться.

   — Великий государь, смилуйся! — пала на колени Ирина Михайловна. — Поправься да и царствуй всем нам на радость.

   — Одеваться! — нахмурил чистый свой лобик Фёдор Алексеевич.

Его облачили. Прибежал Богдан Матвеевич Хитрово — Анна Петровна за ним служку сгоняла.

   — Великий государь, какие будут повеления?

   — Позовите князя Долгорукого да князя Одоевского... Где дьяки?

На царя-мальчика слуги поглядывали украдкой и с любопытством. Четырнадцать лет — птенец. Едва живой, а топорщит пёрышки.

Явились князья, с ними думный дьяк Дементий Минич Башмаков.

   — Заседает ли нынче Дума? — спросил царь.

   — Нет, государь, — ответил князь Никита Иванович.

   — Разве в царстве нашем дел убыло?

   — Дел, государь, не убыло.

   — Вот и напишите указ моего царского величества. Всем боярам, окольничим и думным дьякам приезжать к нам на Верх, в Думу и по всяким делам и в первом часу дня, а выезжали чтоб не как придётся — в шестом часу. Вечером приезд в первом часу ночи, отъезд в седьмом. Людям нужны управа и милость.

   — Великий государь! — поклонился огромный Башмаков. — Как быть с приказом Тайных дел?

Царевич вспыхнул: зарумянилось лицо, заалели кончики ушей. Фёдор знал: приказ Тайных дел хозяйственный, но в нём были тайные надсмотрщики за всеми другими приказами.

   — Упразднить.

Повисло молчание. Богдан Матвеевич первым спохватился:

   — Заготовим указ, ваше величество. Упраздним. А как быть с царицыной обслугой? Уж больно много народу при великой государыне Наталье Кирилловне. Приезжие боярыни, стольники, стряпчие.

   — Не убавлять ни единого человека! — Фёдор Алексеевич нагнул голову — бычок упрямый.

   — Будет исполнено, великий государь! — расцвёл Богдан Матвеевич, словно иного и не желал услышать.

   — Искал ли кто моей царской милости? — спросил вдруг Фёдор, обращаясь к Никите Ивановичу Одоевскому.

   — С Неглинной погорельцы челом били. По полтине на семейство дадено.

   — Сколько домов сгорело?

   — Три дотла. Ещё у двух — кровли.

   — Дома дотла, и — по полтине? Нищих, что ли, у нас мало?

   — Москва горит часто. Уж как-нибудь выкрутятся.

   — Поставить всем трём — каменные дома.

Бояре изумились, но никто царю не возразил.

Фёдор Алексеевич был доволен собой: помог людям в несчастье. Но здоровья доброе дело не прибавило. Отпустив бояр, снова лёг в постель. Всё казалось зыбким: стены, потолок, пол. Царевен, окруживших постель, словно бы перекашивало, вились, как водоросли в речке.

Доктора приносили лекарства, остатки допивали сами, но улучшения не было.