Глава двенадцатая

1

Покой светлой зимней ночи, хранимый ангелами и сторожами, обрушили три скорбных удара большого колокола Успенского собора. Небеса услышали и рекли медное слово — грянул колокол Ивана Великого. Воздух затрепетал, устремился к земле, но, низвергаясь, не мог упасть, а всё летел, летел. И звук был как боль. Взрыднул, кратко, страшно, колокол Казанской церкви, охнула медь Василия Блаженного... И вот уже все сорок сороков стольной Москвы скорбели о почившем Тишайшем царе.

   — Ваше величество! Великий государь! — Фёдор Алексеевич открыл глаза — Хитрово. И не дядька Иван, а Богдан Матвеевич. Зачем он здесь? Отвернулся, торопясь доглядеть сон. Снился золотой луг, на лугу сплошь — золотые пчёлы, у каждой капля мёда под брюшком. — Ваше величество! Великий государь!

Фёдор Алексеевич проснулся, сел.

   — Смилуйся, одеваться изволь. Великий государь царь Алексей Михайлович, Царствие ему Небесное, ко Господу отошёл. Отныне — ты наше самодержец.

Богдан Матвеевич пал на колени, принялся отбивать поклоны.

Фёдор закрыл глаза. Свербящая нуда крутила ноги. К постели подошли Языков с Лихачёвым. Принесли большой наряд. Наряд этот под стать веригам.

Всё было его, а вот бармы — отцовские. Царство седлало нового коня, а конь-то, ещё не впряжённый в воз, обезножил.

Сон ушёл, но ни разум, ни сердце — не пробудились. Не чувствовал Фёдор горя, не чувствовал ужаса своего, хотя знал — отец на заклание его оставил.

Беззвучно постанывая от немочи, терпел нелепое ночное одевание. Батюшка говорил: терпение — дар царей.

   — Я сказал, чтоб древнейший трон принесли. — Богдан Матвеевич как вьюнок вился. То оправлял бармы, то застёгивал пуговицу, лез рукой в сапожки, проверяя, свободно ли.

Фёдор благодарил глазами, но молчал.

Его посадили на стул, понесли в Грановитую палату. Здесь уже стоял белый, резанный из слоновой кости трон царя Иоанна Грозного, но говорили, сам Иоанн III на нём сиживал. Из Византии привезён — приданое царевны Софьи Палеолог.

Возле трона стоял белый костяной посох. В палате, кроме Богдана да Ивана Хитрово, были князья Долгорукие, отец и сын, и князья Одоевские, отец и сын, да ещё патриарх Иоаким с тремя монахами.

Иоаким благословил царственного отрока. Языков и Лихачёв помогли пересесть со стула на трон.

— Посох, великий государь, возьми! — подсказал князь Юрий Алексеевич и кликнул страже: — Двери открывайте!

Патриарх Иоаким, держа крест, стал рядом с троном. Чредой под присягу пошли ближние бояре, бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки, а далее придворные чины: стольники, жильцы, офицеры-иноземцы из полков.

В Успенском соборе присягу москвичей принимали Никита Иванович и Яков Никитич Одоевские.

У Фёдора не было ни чувств, ни сил, ни воли. Он словно бы оставил немощное тело своё и смотрел сверху на озабоченные лица государственных мужей и со страхом — на отрока в чёрной собольей шапке, в золотой ризе. Лицо с кулачок, и на половину лица — глаза. Все видят, да ни на что не смотрят.

Дотерпел-таки присягу, поспал два часа, и снова облачили, усадили на стул, понесли.

Похороны в старые времена совершались уже на другой день.

Утром святейший Иоаким отпел усопшего. Но всё скорбное благолепие нарушил выходкой государев духовник протопоп Андрей, пытался выхватить у патриарха прощальную грамоту.