— Богато! — Артамон Сергеевич перекрестился. — Суров авва, но, думаю, просияет.

   — Что-то мне холодно, мушки мельтешат в глазах! — В голосе Алексея Михайловича была растерянность.

   — Дозволь, государь? — Артамон Сергеевич положил ладонь на царский лоб. — Горишь! Ложись в постель без мешканья. Я докторов кликну. Что это вы у меня расхворались?! Зима нынче не гнилая, крепенькая, как орешек.

Самому ещё и досадно было: придётся допивать лекарства и за царевичем, и за царём.

Утром Алексей Михайлович лежал на подушках розовый, благополучный.

   — Раза три за ночь взмокал.

   — Ну и слава Богу, болезнь выходит! — взбодрился Артамон Сергеевич.

   — Нынче Златоуст?

   — Златоуст, государь.

   — Порадуй и ты меня золотой вестью.

   — Серебряной могу. Приехал от гетмана Дорошенко тесть его Павел Яненко-Хмельницкий, привёз турецкие санжаки — бунчук, два знамени. Сам гетман Пётр Дорофеевич бьёт челом, чтобы ты пожаловал его, простил и принял под свою государеву руку.

   — Одним врагом меньше, — улыбнулся Алексей Михайлович, и было видно, как пот бисером выступает на его высоком лбу. — А что для себя желает?

   — Просит оставить при его нынешних пожитках и вольностях. Готов служить вовек, не щадя здоровья, беречь от турок да татар города, веси, церкви Божии, но во всём готов быть в воле твоей самодержавной.

Царь полотенцем промокнул пот со лба, с шеи.

   — За подданство и за присылку санжаков скажи и послам, и Дорошенке мою похвалу. Прежнюю присягу его перед Серко в правду не вменять. Пусть присягнёт в присутствии Ромодановского и Самойловича.

   — Гетманом Дорошенке нельзя быть, — сказал с тревогой Артамон Сергеевич.

   — Гетман у нас один — Иван Самойлович. Дорошенке и всем послам жалую Чигирин с округой. Жить может где угодно. Притеснений не будет.

   — Его брат у нас в плену, Григорий.

   — Вот приедет Пётр Дорофеевич в Батурин, присягнёт, тогда и Григорию — полная воля.

Появились доктора с лекарствами.

Полечился Артамон Сергеевич впрок от горячки, пошёл в комнаты царевича — за Фёдором лекарства допивать.

Спал в ту ночь дома. За государево здоровье тревожиться нечего: русский человек простуду баней лечит.

И на тебе. Вторые петухи ещё не кричали, примчался Лаврентий Блюментрост.

   — Плохо великому государю. Надо кровь пускать.

   — Так ведь пускали.

   — Поехали, Артамон Сергеевич. Боюсь худшего...

В спальне пахло ладаном. Царский духовник протопоп Андрей с кадилом в руках устало сидел на скамейке возле печи. Глянул на Матвеева испуганно, брови домиками.

   — Артамон! — позвал царь. — Грамоту да подарки святейшему Никону отправили?

   — Да уже небось доставлено.

   — Прощения у отца моего испросите всенепременно! Письменное. Письменное, говорю!

   — Будет письменное, великий государь.

   — Где патриарх? Духовную грамоту... не опоздать бы.

   — За патриархом с час как послали, — сказал духовник.

   — Артамон! Ты сам проследи, чтоб было записано.