— Государь! Государь! — У Лихачёва в глазах слёзы стояли. — Горчайшего страстотерпца нашего опять ведь умыкнули!

   — Кто? Куда? Господи!

Карла Тараска проскакал по комнате на венике:

   — Умыкнули! Умыкнули! За всех Шереметевых боярин Васька отдувается. Уж такие пупы земли Русской!

Воевода Василий Борисович Шереметев, изменнически проданный татарам ясновельможным мерзавцем Потоцким, вот уже двадцать лет томился в плену.

   — Мне говорили, Василия Борисовича в Азов доставили для отпуска домой, — сказал государь растерянно.

   — Привезли, уже и корабль был готов. Да прискакали из Бахчисарая от хана его люди. Посадили Василия Борисовича на коня и умчали обратно в Крым.

Царь опустил голову. Подбежал Тараска, заглянул снизу в глаза:

   — Закручинился?

Фёдор Алексеевич погладил шута по голове:

   — Я ждал Василия Борисовича на мою свадьбу... Вижу, вижу крымскую затею. Хан Мурад-Гирей собирается устроить торг. Хочет продать нам мир задорого. Чует моё сердце, запросы за Василия Борисовича пойдут немыслимые, — глянул на Лихачёва. — Запиши-ка, Алексей Тимофеевич, для памяти... В Крым послать надобно стольника нашего Василия Тяпкина. При короле был, Мурад-Гирею такой посол в честь.

Лихачёв, пристроясь на краешке стола, заносил на бумагу царские пожелания.

   — А кого бы в дьяки? — спросил его царь. — У старых, сослуживших многие службы, одна спесь. Татар на переговорах надобно не злить, а ласкать. Назови мне грамотного умного человека, да чтоб в летах был молодых.

Алексей Тимофеевич сказал не задумываясь:

   — Да хотя бы учителя его высочества Петра Алексеевича!

   — Зотова?

   — У Никиты ума не одна, а все две палаты. Он вроде бы и по-татарски может.

   — Запиши, — согласился царь.

Лихачёв всё, что надо было, доложил, а прощаться медлил. Фёдор Алексеевич уловил это.

   — Что-то ты у меня, Алексей Тимофеевич, хитрым стал. Чего томишься?

   — Ох, государь! — Постельник покраснел. — Челобитную на Золотом крыльце по сердоболию принял. Юная дева в ноги мне кинулась. Прости, великий государь.

   — О чём просит?

   — Приказные люди имение расхищают, из дома уносят что дороже, что краше... Батюшка этой девы перед смертью в грехах покаялся, а приказные люди допросили священника про грехи-то и судом грозят.

Царь взял челобитную, начал читать и вдруг вскочил, лист на пол бросил:

   — Идолопоклонники!

   — Смилуйся, государь! — перепугался Лихачёв. — Ничего не было про истуканов!

Фёдор Алексеевич проворно нагнулся за листком, поднёс к глазам Лихачёва, пальцем указал строку:

   — Читай!

   — «Чтобы великий государь пожаловал, умилосердился как Бог...»

   — Нашли бога!

Лихачёв принялся отбивать поклоны.

   — Виноват, государь! Не досмотрел. Многие ведь этак пишут.

   — А коли многие, садись за стол и сочиняй указ. Кто впредь будет именовать наше величество Богом, подвергнется опале. Пусть иначе просят.

Ждал, когда Лихачёв запишет.

   — Прочитай, что у тебя.