— Лишуков! Сергей!

   — Капитан Лишуков! — Царский посланец поклонился. — Токмо я не Сергей, а Иван сын Сергеев.

   — Сын? Сын — пушкаря?

   — В молодости батюшка пушкарём был.

   — Господи! Я-то что! Твоему отцу нынче за пятьдесят. Как же ты похож, Лишуков, на моего Лишукова! Мы же с твоим батюшкой царю Алексею Михайловичу пушки спасли, брошенные среди поля воеводой Бутурлиным... С Новолетием тебя, Иван Лишуков! Садись за стол.

   — Батюшка! — окликнул отца Андрей. — Вот оно, солнце-то! Освобождение.

Дверь снова отворилась, вошли воевода Гаврила Яковлевич Тухачевский, соборный протопоп, голова таможенного двора.

Помолились. Сели за стол. И, поднявши кубок с иноземным пьяным вином, Артамон Сергеевич объяснил:

   — Ни единого дня не желаю длить моё тюремное сидение. Отъезжаем нынче же!

Тухачевский только головой покачал:

   — Зачем этакая крайняя скорость? Пропитания на твою дорогу, Артамон Сергеевич, за день ну никак не поспею собрать. Лари в амбарах пустые. Всего в Мезени осталось шесть кулей ржи.

   — А у меня три сухаря! Ей-ей, не брешу!

   — О Господи! Когда же по-человечески станем жить? — вырвалось у воеводы. — Ладно! Три куля тебе с оглядкой хватит до Колмогорской крепости.

Три куля муки на тридцать едоков — не ахти как щедро, но для ледовитой страны — богатство. Призадумался Артамон Сергеевич: в дороге где хлебы будешь печь? Ради хлебов отложил отъезд на следующий день.

Оставшись один на один с сыном, пал перед ним на колени, плакал, будто плотину прорвало:

   — Андрей, голубчик, прощения у тебя прошу. Моих ради грехов пережил ты разорение и великие печали. С детских лет познал тюрьму, понукания от рабов. Косточки твои пытаны стужей, ведаешь сызмальства, как дерёт нутро нестерпимый голод. Господи! Господи! Благодарю Тебя за избавление от неволи, от злых и добрых приставов! Обещаю Тебе, Господи, ради сына моего, жить смиренно и тихо. Отрицаются от гордыни! Своею волей не повлекусь добиваться близости царя, ибо знаю, каково падать с золотых палатей в погреб жизни.

Андрей стал на колени рядом с отцом, прижался щекою к его щеке.

   — Батюшка! Ты и в тюрьме берег меня. Батюшка! Я от плоти и крови твоей. Я знаю, не стыдно быть гонимым. Пусть сего стыдятся те, кто не отвечал на твои слёзные письма.

Поставили перед иконами двенадцать свечей.

   — Лишуков-то в царский Терем не вхож, не ведает, кому мы обязаны царской милостью. — Платок Артамона Сергеевича стал мокрым от обилия слёз, и Андрей дал ему свой. — Мудрость, сын, — знать недоброжелателей и кознестроителей своих, но почитать их всех надобно, как друзей. Не ошибёшься, не оттолкнёшь друга, коли ему опасно явить открыто свою приязнь к тебе.

Выехали Матвеевы из Мезени с великим почётом, воевода Тухачевский приказал из пушек пальнуть, колокола звонили. Уезжали, подгоняемые лютой позёмкой, да ветер-то, был попутный.

Насты уродились в ту зиму аршинные, оленей Тухачевский дал из своего стада, нарты птицами летели.

В Колмогорах воевода князь Никита Семёнович Урусов встретил поезд Матвеева с большим почётом, будто это пожаловал Царский друг, хранитель государевой печати.

Отдохнув с дороги по снежным пустыням, Артамон Сергеевич, его сын, учитель сына, священник и вся дворня уже на лошадях, в удобных кибитках и санках, двинулись к Вологде. В Шенкурске была Матвеевым новая пышная встреча, с Крестным ходом, с подношением хлеба-соли.