Оставленные для охраны казаки только глазами хлопали, когда на борт полезли вооружённые люди.

Налёт дворянского ополчения был по-разбойничьи хватким. Кроме «Пестуна», увели ещё четыре струга. Лагерь ополчения стоял вверх по Оке, вёрстах в трёх от Нижнего.

Дворянский суд скорый. Казакам отрубили головы. Егора, знамёнщика Оружейной палаты, отправили то ли под охраной, то ли под конвоем в Москву. Савву за пострадавшего вроде бы и признали, но корабль не вернули, посадили в ригу вместе с пленными: решили в Мурашкине разобрать его дело.

В риге набралось уже человек десять. Все мужики. И среди них — батюшка. В скуфье.

Показал Савве на снопы возле себя:

   — Из каких мест?

   — Из Большого Мурашкина.

   — Дворяне уж до Мурашкина дошли?

   — В Нижнем сграбастали. Казаки силой приказывали возить их, а дворяне корабль вовсе отняли.

   — Лютуют. Моча им в голову ударила! — Батюшка перекрестился. — В нашем селе мужики господ не трогали... Пограбить — пограбили. Согрешили... Ну а дворяне пришли и двадцать добрых крестьян да трёх баб — на виселицу... Не разбирались, кто грабил, кто плакал, глядя на грабёж. Мужик, значит — разбойник... Не сдержался я, проклял убийц. Ну, они меня высекли и таскают за собой на верёвке.

   — Как татаре! — сказал один мужик. — Я попадал к татарам. Те к жердине привяжут человек двадцать и гонят. А эти верёвку на шею, сами на лошадях. Поскачут — беги, не то удавишься.

   — Троих уже удавили. Господи, помилуй творящих зло!.. — Батюшка принялся читать молитвы. Поглядел на Савву вопрошающе. — Ты в уныние-то не впадай. Бог тебя уже миловал — не зарубили сгоряча. Может, и минёт худшая смерть.

   — Всякая смерть — худшая! — сказал Савва.

   — О нет! — потряс бородой батюшка. — Отойти ко Господу в кругу семьи, с миром, с покаянием, тихо, смиренно — сродственникам горе, а тому, кто отходит, свет и вечная благодать. Плохая смерть, когда людей секут, как капусту, когда убитого убивают — топчут, собакам скармливают. От такой смерти не мира в мире прибывает, но злых страстей.

Пушки смолкли, но ружья бабахали часа два... Дверь вдруг распахнулась, и в ригу кинули залитого кровью человека.

Батюшка поднялся, крестясь, но его опередил парень с оборванным рукавом.

   — Кто приходил? — спрашивал он, стоя на коленях над раненым. — Уж не Степан ли Тимофеевич?

Грудь раненого вздымалась, но он молчал.

   — Отходят. — Батюшка принялся читать молитвы.

   — Господи! Царя бы сюда! — вскрикнул один мужик. — Работников бьют! Русских людей бьют! Под корень выводят царёво богатство.

9

На Казанскую служба в соборе Большого Мурашкина собрала не токмо местных людей, но и всю округу. На службу пожаловал «царевич» Нечай с «боярами», а за «царевича» крестьяне Бога молили. В Нижегородчине без году неделя, а добрых дел сотворил, каких за сотни лет не видывали. Помещичью землю указал отдать тем, кто спину на поле гнёт. Да чтоб всем досталось поровну. Беднякам подарил деньги на обзаведение. Объявил: «Бедность на дух не переношу. Везите лес, стройте дома, чтоб жилось не тесно, вольно и весело».

Служба уж и завершалась. «Царевич» причастился, но, правду сказать, второпях, проглотил Кровь и Тело Господне и — к дверям. На коня с паперти садился.

На Мурашкино ударили двумя полками окольничий князь Константин Осипович Щербатов и думный дворянин Фёдор Леонтьев.