— Стеньку нужно изловить. Ты, Артамон, пошли на Дон самых стоящих людей...

   — Самый стоящий тот, кто деньги в Черкасск привезёт.

   — Пошли с жалованьем.

   — Разин — атаман конченый, казаков не поднимет, — уверенно сказал Артамон Сергеевич. — Вот как бы без большой войны Астрахань отбить у воров.

   — Я велел Ивану Милославскому в поход собираться. Иван Михайлович быстро сбреет Ус. У них ведь Ус там сидит?

   — Что он, Ус! Каждый казак может стать атаманом.

   — Счастлив будет тот государь на Руси, кто под корень выведет казачий род.

   — Так-то оно так, но ведь казаками вся Русская земля приращена.

   — Ты ещё скажи, что казаки Романовых на престол посадили... И сё — правда... Но у них то Хлопко с Болотниковым, то Разин с Усом...

Выпил чару до дна. Царь засмеялся.

   — Ну их... всех... Жениться хочу. — Встал, подошёл к зеркалу. — Пьяноват великий государь. Погожу ехать... давай посидим, без вина.

   — Государь, не хочешь ли музыку послушать? Орган, трубы.

   — Да пусть себе трубят, — одобрительно кивнул Алексей Михайлович.

Опустились в нижнюю кирпичную палату. Музыкантов было пятеро: органист с перевозным органом, трубач, флейтист, двое с лютнями.

Орган вздыхал, как человек, но потом вздохи пошли уж такие глубокие, словно сама земля закручинилась. Труба же поднимала свой голос с одной высоты на другую. Ну совсем как кречет, ставка за ставкой — и вот уж под облаком. Лютни перекатывали звуки, как ручейки воду катят, флейта птицей попискивала.

Когда музыканты кончили играть, Алексей Михайлович увидел, что в уголке палаты сидят Авдотья Григорьевна и Наталья Кирилловна. Наталья Кирилловна вытирала пальчиками слёзки с ресниц: умилилась.

Обе женщины привскочили, сделали книксен, и государь им тоже поклонился. Сказать что-либо не нашёлся.

Уже совсем поздно вечером, подсаживая царя в карету, Артамон Сергеевич услышал:

   — Воспитанница твоя всплакнула от органов-то, а я, глядя на неё, тоже прослезился.

— Наталью-то Кирилловну впервой-то увидел я как раз плачущей! — улыбнулся Артамон Сергеевич. — Мы в гости к её батюшке, к Кириллу Полуэктовичу, с Авдотьей Григорьевной ехали, в Киркино. Сельцо от Михайловского городка вёрстах в тридцати, глухое место. Смотрим, бредёт девушка по дороге, вся в слезах. «Что такое?» — спрашивает Авдотья Григорьевна. «Дворовая девка удавилась». И уж так она, Наталья-то Кирилловна, понравилась Авдотье Григорьевне, что та пожелала непременно взять с собой в Москву.

Алексей Михайлович придвинулся близко, глянул другу детства в глаза, хлопнул по плечу. Умчался.

Глава третья

1

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова постриглась в иноческий чин в декабре 1670 года, когда осатаневшее дворянство резало крестьян, будто свиней к Рождеству Христову.

Резали в Пензе, в Тамбовщине, в Мордовии, в Нижегородчине, в Симбирской земле, в Рязанской. Топили, четвертовали, вешали, рубили головы, отсекали обе ноги и по одной, оттяпывали руку и ногу, клеймили раскалённым железом, будто народ скотина. А уж кнут свистел без передыху: всю зиму стонали, орали мужики и бабы, оставленные на расплод.

Придёт время, и правнуки осатанелой рати получат от Господа награду по трудам. С корнем будут вырваны из России.

Постригал боярыню бывший игумен Никольского Беседного монастыря града Тихвина Досифей.