— Может, ещё чего-нибудь скажешь? — усмехнулся Лихарёв.

   — Сказала бы, да словами вашего брата не вразумишь. Степан Тимофеевич жидок оказался на расправу, на Дон утёк, а народ — во гнев не вошёл. Вот когда все встанут по Божьему Промыслу, тогда и очистит Господь Русскую землю от володетелей, от иродов.

   — Дура! — рявкнул Лихарёв. — Погоди, придёт князь Юрий Алексеевич — узнаешь.

Долгорукий подошёл к Темникову на великомученицу Варвару. Жители встретили князя Крестным ходом за две версты от города. На коленях молили о пощаде. Говорили князю:

   — Мы сами терпели от воров, и не было нам от них ни пощады, ни обороны.

   — Коли так, выдайте мне головой разинцев до единого.

Тотчас поскакали шустрые начальные люди в город.

Привезли попа Пимена, шестнадцать крестьян да старицу Алёну.

Суд у Юрья Алексеевича был короткий.

   — Крестьян повесить перед городскими воротами... А в чём поп виноват?

   — В Съезжей избе сидел, письма воровские писал, — ответили князю темниковские. — Да он и не поп, а самозванец. Дьяконишко! Владыка его не рукоположил во иерея.

   — Повесить! Письма сжечь, — решил князь и уставился на старицу. — И монашенка воровала?

   — Это Алёна. Атаман! — закричали наперебой темниковцы. — Она в бою семерых из лука насмерть поразила. Ведьма. От неё царские солдаты бежали, ибо бесов на них напускала.

   — В срубе сжечь! — распорядился князь. — А весь город — на присягу!

Пока присягали, сруб для сожжения был готов, здесь же, на соборной площади.

Алёна шла к срубу спокойно. Перекрестилась, глядя на Божии церкви. Сказала темниковцам:

   — Сыскалось бы поболе людей за правду постоять — не было бы ни виселиц, ни сруба. Умей мужики за себя заступиться, как пристало мужикам, ходили бы в бой, как я хаживала, князь Юрий прочь бы поворотил с нашей дороги.

Алёну втолкнули внутрь сруба.

   — Господи, помилуй убийц моих! — крикнула старица.

Сруб подожгли, но ни единого вскрика не услышал Темников из огня.

12

Артамон Сергеевич Матвеев допрашивал знамёнщика Егора Малахова в чулане Оружейной палаты, где хранились старые иконы из кремлёвских соборов, ризы, требующие поновления. Допрашивал не ради доказательства вины знамёнщика, но чтобы доподлинно знать: насильством воров изменяли крестьяне и разных чинов люди великому государю или же своею охотой.

Артамон Сергеевич приготовился задавать вопросы зело каверзные, приводящие к истине исподволь, путями не прямыми, но знамёнщик был в летах юных и сразил умудрённого царедворца простотой и правдой.

   — От великого государя Алексея Михайловича ни единый человек не отступился, — говорил Егор с жаром. — Всяк живёт его царским счастьем. Даже «царевич» Нечай при имени самодержца вставал и кланялся.

   — Что же это за царевич такой?

   — Вор, казак Максимка Осипов. Его и почитали за покойного царевича, за Алексея Алексеевича.

   — Что же ты не сказал людям — истинный-де царевич умер!

   — Вор, пока я был при нём, ни разу Алексеем себя не называл. И никто его этак не называл. Говорили — Нечай.

   — А где парсуна, какую ты написал с него?

   — У вора.