— Ишь чудит! — сказал стрелец, разглядывая стрелу.

   — Кто? — не понял Савва.

   — Сияние.

Горшок Пустые Щи тёр рукавицей нос и щёки.

   — Какое же это сияние? Белеется.

   — Всяко бывает, — сказал стрелец. — Побелеется, побелеется да и взыграет... А может и погаснуть.

Стрела на глазах изогнулась, и вроде бы чешуя на ней обозначилась.

   — Змея! — ахнул Горшок Пустые Щи.

   — Змея, — согласился стрелец Кирилл. — Слава Богу, без головы.

Подошли к тюрьме. Высокий тын. Низкая, шириной в три бревна, дверь. Стрелец загрохотал колотушкой. Отворили.

   — Работников принимаете?

Для стражи за тыном была поставлена изба. По местным понятиям, избёнка в полтора этажа. Низ для чуланов, где хранился запас рыбы, муки, круп. Наверху печь, палати, стол, лавка, икона Богородицы в красном углу.

Караульщиков было пятеро. Десятник ткнул пальцем в Горшка Пустые Щи:

   — Ступай за дровами. Сюда, к печи, натаскаешь. Поленница за тюрьмами, в сарае. А ты, парень, — на Савву даже не глянул, — иди гóвна собирать. Отнесёшь на болото. Коли тропку замело, прокопай. Потом дровишки по ямам разнесёшь. А каша приготовится, так и кашу. Лясы-то не точи с царёвыми недругами! Станут сами говорить — молчи.

Дали Савве поганое ведро. Пошёл.

Загогулина на небе преобразилась в малую букву «аз». Тоже, знать, знамение.

Подошёл к крайней тюрьме. Опять тын. На засов закрыт. За тыном сруб в сажень, на крыше сугроб. Принялся искать вход или хотя бы окошко.

Внутри заскреблось, открылся продых.

   — Ведро принимай! — крикнул Савва.

В ответ мычание. Прислушался.

   — Цов... овых... лали.

   — Чего-чего? — не понял Савва.

Мычание повторилось, но понятнее не стало. Савва толкнул вниз привязанное на верёвке ведро.

   — Н-э-э-ту! — прогундосило из тьмы.

Савва вытащил ведро, закрыл за собою тюрьму, пошёл к другой. Сам открыл продух, опустил ведро.

   — Н-э! Н-э-е! — сказали снизу. Голос такой, будто человека давили.

В третьей тюрьме ведро задержали. Потянул, показалось пустым, но что-то всё-таки перекатывалось по дну.

Четвёртая тюрьма встретила уборщика безмолвием.

   — Эй! — окликнул Савва.

Молчание.

   — Ну и пропади ты со своим говном! — вскипел Савва.

В пятой ждали.

   — Твой сосед молчит чего-то! — сказал Савва невидимому сидельцу.

   — Там пусто. Был, да помер... Ведро не опускай.

   — Вас что же, воздухом кормят?

   — Кормят как всегда. Пост держим.

   — Скоромного-то небось и не дают.

   — Мы ничего не принимаем. Воду пьём через два дня на третий.

   — Знать, смерти не боишься.

   — Не боюсь. Бог бессмертьем нас с тобой наградил, чего же бояться?

   — Кишка кишке не жалуется?

   — Сначала тяжко, потом ничего. Человек и к голоду привыкает... Дровишек побольше принеси. По чёрному топимся. Дым саму душу выедает, зато в тепле.

   — Ладно, я пошёл, — сказал Савва.