Вскипела радость в груди.

В животе пусто, да в голове много. И всё ясно. Каждое слово как пламя. Запел батька Аввакум, душа запела: «Ходяй непорочен и делаяй правду, глаголяй истину в сердце своём».

Дни в северной пустыне коротки до поры. Пришли Кирилл-стрелец, Савва. Натаскали дровишек сидельцам, чтоб не окостенели ночью на лютом морозе.

   — Кириллушка, уважь! — попросил Аввакум загадочно, благословляя сына духовного на грядущую ночь.

Кириллушка уважил: не запер Аввакумовой тюрьмы. Стража за тын, батька из ямы вон, пооткрывал товарищей. Полезли все к Фёдору. Его сруб на добрый аршин был шире.

   — Книга — сокровище! — ликовал Аввакум. — Ах, радовалось нынче моё сердце. Никонова ложь предстала уж такой бесплодной, как та смоковница, какую Исус Христос иссушил... Открыл нынче книгу — и опалило очистительно.

   — Да что же тебя всколыхнуло-то? Лица не видно, а чувствую — сияешь! — улыбнулся Епифаний, говоривший чисто, будто языка ему вовсе не резали.

   — О трисоставной Троице.

   — Ой, батька! — воскликнул сдавленным своим голосом диакон Фёдор. — Опись! Сё есть опись переписчика.

   — Всё бы им на описи кивать! Как можно спутать столь разные слова: единосущная и трисущная?

   — Да как? Нечистый затмил разум бедному, а рукой бесы завладели. Или мыслью уплыл, или своё подумалось, грех-то всегда вот он.

   — В святой книге сатане нет места. Может, и сунулся бы, да жжётся.

Фёдор всплеснул руками:

   — Господи, зачем такой спор нам? Батька! Ты Символ веры-то признаешь? Господи, спаси нас! Спаси! «Рожденна, а не сотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша». Батька Аввакум, ну что ты, милый! Голубчик!

   — Ишь запел! — взъярился Аввакум. — Милый! Да я тебя за Божью Истину поколочу вот палкой, так и забудешь — милый, голубчик! Сказано — трисущный. Вот и не умствуй, не плоди соблазн. Единосущный в Творении, в Слове, в Любви. Ты что же, болван, разумеешь, что Троица и ликом едино, несекомо натрое?

   — Погоди, батька, не ругайся.

   — Бить буду! Бить!

   — Мы битые.

Епифаний принялся поглаживать одною рукою Аввакума, другой Фёдора. Но Лазарь отстранил Епифания, припал к груди Аввакума:

   — Ты-ы-ы! И-и-с-инн-о-о!

   — Я вижу: беда к нам подселилась, — сказал Фёдор. — Ты, Аввакум, пророка Иезекиля помнишь?

   — Помню! — обрадовался Аввакум. — Его образы предо мной и явились, как прочитал первое же слово в святой книге.

   — Так пророк-то пишет противное твоим словам. На подобие престола было как бы подобие человека. И как бы пылающий металл внутри него, вокруг... Внутри Него, Света, и вокруг.

   — Право слово, взбесился! — закричал Аввакум. — Фёдор, вот не вижу лица твоего, а дурее тебя во всей Русской земле нет. Ты же раздельные Лица зломышлением своим нарицаешь нераздельными.

   — Божественное несозданное Существо Святые Троицы несекомо есть! — грянул Фёдор, и обрубок языка не мешал ему сказать всякое слово ясно и твёрдо. — Сё — алмаз Истины.

   — Дурак! — засмеялся Аввакум. — Поделом тебя в яме держат! Поделом из диаконов выперли. У Пречистые Матери Господа, у Девы Непорочной человек ведь родился!

   — Богочеловек! — вставил Фёдор.