- Чего уставились? - вспыхнул он. - На мне узоров нет. Говорю - переведен… так и пишите. Ну, без похвальной, конечно.

Феня потянулась к пузырьку с чернилами. Неожиданно Маша взяла у нее из рук перо, отложила в сторону и обернулась к Саньке:

- Это же неправда, Саня. Зачем ты отца обманываешь?

- Обманывает? - удивленно протянула Катерина. - Не перевели, значит? На второй год оставили?

- Это бы ничего, что не перевели, - торопливо заговорила Маша. - Он пересдать может. Ему разрешили… И мы бы все помогли… Лето долгое. Я так и говорила: не смей, Саня, не смей! А он слушать ничего не хочет…

- Что «не смей», что «не смей»? Да говори же толком! - прикрикнула Катерина.

- Ой, тетенька Катя, язык не поворачивается! Пусть он сам скажет, - взмолилась девочка.

Уже давно все пушинки были собраны с пилотки, свежо и молодо поблескивала эмалевая звездочка, а Санька все еще тер ее рукавом.

- Подними голову, Александр, - тихо сказала Катерина. - Не думала, что у тебя душа такая заячья.

Санька рывком поднялся с лавки, шагнул к Маше. Лицо его было бледно, губы дрожали. Ему хотелось закричать, что все это теперь никому не нужно. Но закричать было нельзя.

- Говори! Все говори! - бросил он в лицо девочке и ринулся за дверь.

Петька выбежал за ним следом.

- Волчонок какой, так на всех и кидается, - покачала головой Катерина и спросила Машу, за что же Саньку исключили из школы.

Девочка, потупив голову, молчала.

- Его не исключили, он сам ушел, - ответил за нее Федя и рассказал про последний день в школе.

- Сам ушел! - пораженная, приподнялась Катерина. - Ну, погоди ж, поговорю я с ним!

И она быстро вышла на улицу. Заглянула в проулок, в огород, за двор - Саньки нигде не было.

Маша с Федей направились на участок. Когда они проходили мимо старой риги, оттуда выглянул Девяткин и тонким голосом крикнул:

- Сваха! Ябеда!

Федя вздрогнул, обернулся и решительно бросился в полутемную ригу:

- А ну, еще крикни!

- Могу и еще, того стоит, - ухмыльнулся Девяткин, но на всякий случай подался поближе к Саньке, который лежал, уткнувшись в солому.

- Федя, не надо… - нагнала его Маша.

Но потом не выдержала - так велика была обида - и сама подбежала к Девяткину:

- Сваха?! Ябеда?! Да?! А когда по грибы ходили и вы меня с Санькой в лесу оставили, чтобы напугать, я жаловалась кому-нибудь? А самопал у вас разорвало, и чуть глаз Саньке не выбило… А стог соломы в поле спалили… Кому я сказала?

- Правильно, - согласился Петька. - Потому и в компанию тебя принимали. А сейчас зачем выболтала?

- Эх ты, голова! Сейчас же совсем другое… Это школа… А это такое дело, такое дело… - И, не найдя нужного слова, Маша, толкнула Петьку в грудь: - И хоть сто раз свахой меня назови, а все равно не буду молчать!

- Вот напустилась! - передохнул Петька, когда Маша с Федей ушли. - Еще и защитника привела. Видали мы таких на своем веку!

Потом он присел рядом с Санькой:

- А ты чего буйну голову повесил? Школу пожалел? Подумаешь, грусть-тоска! Все равно ты теперь неуспевающий, вроде меня. Собирай вещички, да двинем в город. Там нас дядя Яков зараз к делу поставит. Знаешь, какие у них доходы, у сапожников! Молотком раз стукнул - гони рубль! Шилом ковырнул - подавай десятку! Теперь, брат, холодный сапожник - наивысшая квалификация.

Санька задумчиво смотрел на отцветающую черемуху, роняющую белые лепестки, отчего земля казалась кругом обрызганной известкой.

- Мать говорит, - бубнил Петька: - как вот сена на корову накосим, мне больше в колхозе и делать нечего.

- Уйди, Девяткин, - глухо сказал Санька.