Именно сюда-то мне и нужно было попасть. Закрыв за собой дверь, я прислушался: от левой стены доносилось глубокое, равномерное дыхание, и я тихо двинулся в ту сторону. А когда оказался футах в четырех, зажег фонарик и направил луч прямо в глаза спящему человеку.

Он проснулся моментально и приподнялся на кровати на локте, другой рукой прикрывая глаза от слепящего света. Я обратил внимание, что даже разбуженный посреди ночи он выглядел так, будто причесал свои блестящие черные волосы лишь десять минут назад. Я же всегда просыпался с копной всклокоченных волос — точной копией современной женской прически «а ля Гаврош» — произведением близорукого идиота с садовыми ножницами в руках.

Он не стал ничего предпринимать. Это был здоровенный здравомыслящий человек, который знал, когда можно что-либо предпринять, а когда — нельзя.

И он знал, что сейчас не время для этого, особенно когда почти ничего не видишь.

— За фонариком пистолет тридцать второго калибра, Кеннеди, — сказал я. — Где твой пистолет?

— Какой пистолет? — В его голосе не слышалось страха — он не испугался.

— Вставай! — приказал я.

Пижама была не темно-бордовой, что меня очень удивило и обрадовало.

— Отойди к двери.

Он отошел. Я сунул руку под подушку.

— Вот этот пистолет, — сказал я, доставая маленький пистолет серого цвета. — Вернись к кровати и сядь.

Взяв фонарик в левую руку, а пистолет — в правую, я быстро осмотрел комнату. В ней было только одно окно, наглухо зашторенное занавеской. Я подошел к двери, включил свет, посмотрел на пистолет и снял его с предохранителя.

— Так у тебя не было пистолета, — сказал Кеннеди.

— Теперь есть.

— Он не заряжен, друг.

— Рассказывай сказки, — сказал я устало. — Ты что, держишь его под подушкой, только чтобы пачкать наволочки? Если бы пистолет не был заряжен, ты набросился бы на меня, как экспресс «Чатануга».

Я оглядел комнату. Приятное мужское жилище с хорошим ковром, парой кресел, столом со скатертью, небольшим диванчиком и посудным шкафчиком. Я достал из шкафчика бутылку виски и пару стаканчиков.

— С твоего позволения, конечно, — я посмотрел на Кеннеди.

— Веселый парень, — холодно ответил он. Я налил себе виски, и много я нуждался в этом. Выпив, я уставился на Кеннеди, а он на меня.

— Кто ты, приятель? — спросил он.

Я забыл, что он видит лишь незначительную часть моего лица, и опустил воротник штормовки.

— Толбот, — медленно сказал Кеннеди. — Джон Толбот, убийца.

— Да, это я, — согласился я. — Убийца. Он сидел неподвижно, глядя на меня. Наверное, десятки мыслей кружились в его голове, но ни одна из них не отразилась на лице. Оно было столь же выразительно, как лицо деревянной статуи индейца. Но его карие умные глаза выдали его. Он не смог скрыть враждебности и холодной злобы, таившихся в их глубине.

— Чего ты хочешь, Толбот? Что ты делаешь здесь?

— Иными словами, почему я не уношу ноги?

— Почему ты вернулся? Они держали тебя взаперти в доме, бог его знает — почему, с вечера вторника. Ты бежал, тебе не потребовалось кого-нибудь при побеге пришить, иначе я бы об этом знал. Возможно, они даже не догадываются о твоем побеге, иначе я бы об этом тоже знал. Но ты отсутствовал, ты выходил в море — я чувствую его запах и вижу, на тебе рыбацкая штормовка.