Однако страх Лизы, если только она действительно боялась, что Аллан уйдет и оставит ее одну, был совершенно неосновательным, поскольку увлечение Мзри Дая­монд еще не побуждало его изменить весь свой и Лизин образ жизни, который в общем и целом его вполне устраивал. На этом этапе еще не было сколько-нибудь серьезного конфликта между совместной жизнью их всех на Насыпи и внезапно нахлынувшей на него страстью. Аллан не раздумывал о том, к каким последствиям могут привести его отношения с Мэри; когда он находился рядом с ней, влечение, которое он испытывал, было сильнее голоса рассудка; когда он находился вдали от нее, ему не хватало ее тяжелого, крепко сбитого тела, и это нередко отвлекало его от работы. Однако Аллан еще не стоял перед необходимостью выбора.

Как ни странно, когда Аллан стал удовлетворять свои желания на стороне, он вдруг почувствовал какую-то совершенно особую нежность к Лизе и ребенку, кото­рого она вынашивала. Сознание, что он скоро снова станет отцом, главой все расту­щего семейства, целого клана, опьяняло его. Радость его была стихийной и безудерж­ной, и так же стихийно становился все более грубым и обыденным, почти примитивным его внутренний мир, словно он тускнел от грязи, слякоти и насекомых-паразитов, от тяжелого труда ради хлеба насущного, от того ужасающе серого однообразия, кото­рым была отмечена вся их жизнь в фургоне.

— Я говорил с этим старым латалыциком,— сказал Смайли,— но для починки масляного насоса у него ничего нет. Эта хитрая лиса сидит на куче запчастей, но чер­та лысого у него допросишься...

Смайли преследовал Аллана. Он то и дело появлялся у фургона, чтобы побесе­довать, попросить совета или помощи, как бы ища любой возможности держать Алла­на под наблюдением; можно было подумать, что Аллан вдруг показался ему челове­ком необыкновенно интересным и даже обаятельным, хотя он по-прежнему при всяком удобном случае пускал в него стрелу своего циничного сарказма. Правда, узнав о том, что Аллан и Мэри встречаются, Смайли стал чуть менее самодовольным, зато более болтливым.

— Вопрос, правда, в том,— продолжал Смайли, ритмично постукивая кулаком по капоту, покрытому пятнами ржавчины,— вопрос в том, имеет ли вообще смысл ломать себе из-за этого голову. Допустим, мы все-таки заставим ее двигаться благодаря тех­ническим познаниям моего одаренного соседа, но далеко ли она проедет? Отсюда до Автострады, а там... трах-бах... полный газ и заклиненные цилиндры. И, вероятно, это далеко не самый лучший вариант, не правда ли, дорогой мой Аллан? Понимаешь, когда дело касается фараонов, мною почему-то всегда овладевает робость. А кроме того, эти проклятые дожди окончательно разрядили мне аккумулятор...

Аллан не раз объяснял ему, что дело не только в испорченном масляном насосе, однако Смайли по-прежнему мечтал о том, чтобы отремонтировать свою старую ма­шину. Хотя Смайли постоянно доказывал, что единственно мыслимый и самый надеж­ный способ существования — жизнь на Насыпи за счет того, что выбрасывает челове­ческое общество, раз уж все равно ты паразит и тунеядец и этому нет сколько-нибудь убедительной альтернативы, поскольку «в результате крушения общественного созна­ния все теории окончательно и бесповоротно потерпели фиаско»; хотя он упорно на­зывал себя идеалистом, эстетом и художником, который хочет «сидеть на безопасном расстоянии и смотреть, как горит Рим», а потом написать импрессионистскую карти­ну, отобразив на полотне экскременты технической цивилизации, разбросанные во­круг,— ему явно становилось не по себе при одной мысли о том, что этот традицион­ный способ связи со «старым, вонючим, разлагающимся миром» отказал окончательно и бесповоротно.