— Ладно...

Сейчас Аллан не мог думать о будничных вещах: его все еще переполняли удиви­тельные сны минувшей ночи и огромная, не поддающаяся определенно радость оттого, что он смог досмотреть эти сны до конца и проснуться в тишине. Солнечная сера и фос­фор медленно прожигали себе путь сквозь грязное стекло, наполняя жаром их тесную комнатушку. Тишина и покой. Именно такими ему представлялись утра в их новой жизни. Что же касается мух, то с ними приходилось мириться.

Лиза уже оделась и рылась в сумке с продуктами.

— Если ты сейчас же не сложишь мне печку, я не смогу сварить кофе.

— Хорошо,— ответил он добродушно.— Мы сварим кофе на костре, а потом я возьмусь за печку.

Он вышел на воздух. Было сыро. Утренняя прохлада. Бриз принес слабый запах дыма и моря. Боя нигде не было видно. Вдали в тишине вдруг завыл мотор на малых оборотах: машина с мусором. Наверняка они уже работали, но сбрасывали свой воню­чий груз где-то очень далеко отсюда, на другой стороне Насыпи. Никакая опасность не угрожала Аллану с Лизой.

Между тем Аллан нашел несколько кирпичей и кусок жести, собрал немного ще­пок и обломков досок, сел на корточки и принялся разжигать костер в этом первобыт­ном очаге. И хотя дрова были мокрые от утренней росы, в конце концов они разгоре­лись.

Лиза вышла из фургона и налила в небольшую кастрюлю минеральной воды из бутылки. -

— Прекрасно, позавтракаем на свежем воздухе. Скоро вода в кастрюле закипела.

— Ты не видел Боя?

— Не видел,— ответил Аллан.— Но оставь его в покое: пусть он играет. Ему это на пользу. Проголодается — придет.

— А вдруг он уйдет куда-нибудь далеко и заблудится?

— Ну так покричит. Здесь отовсюду хорошо слышно. Пусть понемногу приучается к самостоятельности.

Лиза приготовила кофе из порошкового кофезаменителя, разлила его в две чашки. Они сидели каждый на своем автомобильном сиденье, которые Аллан прошлым вече­ром вытащил из старого кузова. Тусклое солнце с трудом пробивалось сквозь затянув­шую небо мглу. Лиза подняла голову и, отбросив волосы со лба и со щек, сказала:

— Можно даже загорать... Здесь почти совсем как в деревне. Но только гораздо лучше. В деревне так пусто... Так одиноко.

Когда-то очень давно они говорили о том, чтобы переехать куда-нибудь в сель­скую местность, в деревню. Деревня... Это слово звучало и необычно и соблазнительно для тех, кто никогда не выезжал дальше постоянно разраставшихся пригородов Свитуо­тера. Соблазнительно и в то же время тревожно: парк без ограды, леса без тропинок, равнины, холмы, хребты и горы... И все это лишено четких границ, четких и ясных очертаний. Некоторые обитатели Свитуотера любили деревню и проводили там (где, собственно?) все свои выходные дни и отпуска, хотя это стоило немалых денег и нема­лых усилий. Свитуотер все время разрастался, опутывая жителей густой сетью всевоз­можных препятствий, дороги из центра города к окраинам были длинные, невероятно длинные, даже если говорить только о расстоянии; а множество светофоров, пробки, где приходилось терять массу времени, и трудности, связанные с ориентированием, делали их почти непроезжими. И все-таки люди возвращались в город отдохнувшими и загорелыми и во весь голос превозносили до небес «деревню» и деревенское житье именно за то, что Аллану было всегда чуждо, враждебно и непонятно. При этом они употребляли такие выражения, как «девственный край», «красота природы», «полное безмолвие», «первозданность», «подлинность», «нетронутость»... После всех этих разго­воров Аллана уже не удовлетворяла «природа», которую он знал: парки и скверы, клумбы и декоративные кустарники, разбросанные по всему городу, лужайки в пар­ках, где траву регулярно подстригали, пешеходные дорожки, маленькие мостики через искусственные ручьи, пруды, где среди бумажек от мороженого и других отбросов пле­щутся полудикие утки и другая водоплавающая птица в ожидании кусочков хлеба, ко­торые им бросают посетители, главным образом дети.