На некоторое время воцарилась тишина; появление незнакомца на Насыпи каза­лось настолько неправдоподобным, а его речь такой далекой от реальности, что Аллан не сразу сообразил, о чем он говорит. Лишь после того, как незнакомец стал испы­тующе разглядывать по очереди каждого из них и еще раз многозначительно откашлялся, до него наконец дошло. Он кивнул.

— Да.

— Так. Сколько же вас здесь живет?

Аллан медлил с ответом. Он не любил объясняться с посторонними, особенно если они носят форму. Он вообще старался не иметь дела с властями. Они постоянно задают вопросы, на которые невозможно дать ответ, потому что вопросы эти не имеют к нему прямого отношения. Через все это он уже прошел, пока жил в Свитуотере. Из-за ненависти к вопросам он нередко оставался без пособий, в которых остро нуждался,— таких, как пособие для уплаты за жилье, пособие на детей... Правда, эти вопросы наверняка совершенно безобидны, убеждал он себя, просто обследование жилищных условий для каких-то статистических отчетов. И тем не менее он опасался сообщать какие бы то ни было сведения государственному чиновнику, и его настора­живало то, что чиновник этот забрался ради таких сведений сюда. Аллану это не нравилось.

— Сколько, вы сказали?...

В голосе чиновника послышались нетерпеливые нотки.

— Ну... Человек шесть — восемь...

— Вы сказали восемь?

— Да... Всего человек шесть — восемь...

— Так.

Незнакомец сразу весь ушел в работу. Он поднял правую ногу, уперся ею в левую, положил на согнутое колено папку, открыл ее, отрывисто щелкнув обеими застежками, вытащил целый ворох разноцветных бумаг и принялся их листать, бормоча что-то про себя на своем раз и навсегда заученном, четко отработанном языке, который, однако, уже напоминал Аллану не человеческую речь, а песню, песню, состоявшую из каких-то неразборчивых слов, где главное — повышение и понижение звука, как в птичьем пении:

— Та-ак... Гм-м... Во-от... Посмо-о-отрим...

Чиновник вытащил из вороха два листа, остальные положил обратно в папку, щелкнул замком и выудил из нагрудного кармана сверкающую авторучку; все это время он стоял в неудобной позе на одной ноге, балансируя папкой на колене. Каза­лось, ему доставляет удовольствие устроить им это маленькое цирковое представление.

— Ваше имя?

Он держал ручку наготове. Она сверкала, как кинжал. Папка для документов превратилась в письменный стол.

— Зачем вам мое имя?

Теперь Аллан насторожился всерьез. Он чувствовал, что любой ценой должен сохранить свое имя в тайне.

— Я заполняю на вас вот эту форму,— терпеливо объяснил чиновник. — Что это за форма?

— Это заявление в жилищно-посредническое управление о предоставлении вам жилья.

— Мне не нужно новое жилье.

— Но, дорогой мой...— Незнакомец недоумевающе поднял руку, в которой держал авторучку. Если бы он развел обеими руками, папка его упала бы на землю.— Не можете же вы оставаться здесь вечно... На Насыпи! — В птичьем пении прозвучали нотки, выражающие недоверие и вопрос.

— Почему?

— Нет, послушайте.— Голос человека в мундире зазвучал чуть строже: — Во-пер­вых, вы не имеете права жить здесь. Это место принадлежит городскому муниципалитету, и никто не имеет права жить здесь без соответствующего разрешения. Если я сообщу о вашем пребывании на Насыпи, вас могут оштрафовать. Думаю, вам это понятно. Кроме того, в социальной политике правительства есть один важный пункт, смысл которого сводится к тому, что все, именно все, независимо от своего материального положения, имеют право на приличное жилье. Несмотря на определенные трудности с осуществлением этого права в создавшейся обстановке, наше ведомство делает все от него зависящее.