Его взгляд упал на Лизу, на ее огромный живот. Он изумленно уставился на нее, словно впервые такое видел.

— Это... ваша... А?

— Это моя жена.

— И она живет вместе с вами здесь, на Насыпи?

— Да.

— Но в ее положении! — Птичий голос повысился на целую октаву: — Ведь до тех пор, пока вы живете здесь...— Он посмотрел вокруг с выражением крайнего отвращения.— Пока живете в незарегистрированном жилище, вы не можете получать пособие! Вы об этом подумали? А ваша жена должна находиться под наблюдением врача. Вы договорились об оказании ей медицинской помощи при родах? Или, может быть, связались с какой-нибудь клиникой, располагающей соответствующим транс­портом?

— Нет.

— Но, дорогой мой...— На какое-то критическое мгновение его голос замер, потом вновь обрел звучность и силу: — Но ведь это преступная халатность! У вашей жены нездоровый вид. И...

— У нас все в порядке.

Теперь чиновник явно рассердился. Он резко опустил на землю ногу, на кото­рой держал папку. Его голос сразу понизился на две октавы.

— Поймите одну вещь,— сказал он почти угрожающе.— В нашем обществе никто не должен болтаться без дела и делать лишь то, что он хочет, во вред себе и другим лицам, а также всему обществу. Ясно? И еще вы должны понять, что я не могу оста­вить все, как было; я обязан подать заявление о предоставлении вам жилья. Если вы станете мне мешать, я буду вынужден обратиться к властям с просьбой о вашем насильственном переселении. Итак...— Он снова приготовился записывать.— Ваше имя, пожалуйста...

Аллан молча стоял перед ним мрачнее тучи. Ему было совершенно ясно, что произошло самое худшее: власти заинтересовались их пребыванием на Насыпи. Пред­ставитель властей находился на Насыпи, и все в нем — форма, походка и манера го­ворить— казалось здесь чем-то нелепым, уродливым и неправдоподобным... Квартира от ведомства социального обеспечения — это две комнатушки в одном из полупустых блоков-небоскребов в Северо-Западной зоне, где находится большинство городов-спут­ников, где совершается больше самоубийств, чем в любой другой зоне Свитуотера, и откуда они еле-еле удрали, переехав на Апрель авеню...

Но что было делать? Позади, оцепенев, стояла Лиза, бледная как смерть, и глаза ее говорили о том, что едва ли она понимает, что происходит. За ней стоял Рен-Рен с угрюмым лицом. Козленок, которого наконец оставили в покое, ходил по кругу и щипал траву.

— Итак?

Голос этого человечка в мундире звучал угрожающе. Аллан смотрел, на него с презрением к чувствовал, как в нем нарастает злость. Перед ним стоял Враг! Но что он мог поделать? Можно, конечно, одним ударом свалить этого типа на землю, только чего этим добьешься? В душу закралось чувство беспомощности, коварное, опасное чувство: какие у него могут быть шансы? Если он откажется выполнять то, чего требует этот идиот, за них возьмется полиция. Если же он назовет свое имя, их все равно переселят отсюда. А если этот смешной маленький человечек в измятом мундире ведомства социального обеспечения вообще не сможет никому сообщить о том, что здесь происходит?.. Что тогда? Аллан скорее ощущал, чем видел, что в нескольких шагах от него стоит Рен-Рен и вбирает в себя каждое их слово, неподвижный и насто­роженный, как хищный зверь. Никто не знал, в какой мере он понимает происходя­щее... И еще Лиза. Она словно окаменела и смотрела на чиновника пристальным, застывшим взглядом, будто его мундир приковал к себе все ее внимание.