...Была суббота. Тихий предвечерний час над низким серым небом, которое гро­зило снова разразиться дождем. Аллан тяжело дышал, таща на спине мешок с расте­ниями. Он был почти полный, и Аллана это радовало, но вдруг он вспомнил, что слиш­ком надолго бросил бензоколонку. Время пролетело быстро. Изредка он слышал, как по шоссе проезжала машина с туристами — мимо вывески «Закрыто», которую он по­весил перед уходом. Если Янсон узнает об этом, Аллану несдобровать. Слишком уж он расхрабрился, никого не боится, и Янсона тоже. А между прочим, своенравный ста­рик уже намекал ему, что в выходные дни выручка стала совсем ничтожной. А вдруг он пришел, на бензоколонку, чтобы посмотреть, как идут дела? От него вполне можно этого ждать...

Аллан задыхался. Он чуть не бежал, стремясь поскорее добраться до ворот и по­смотреть, не ждет ли его кто у бензоколонки, не «засекли» ли его. Внезапный страх, созна­ние того, что он пренебрег своими служебными обязанностями, отголосок чувства ответственности, которое ему прививали с детства сначала дома, а потом в школе,— все это заставило его припуститься рысью, хотя ноги у него подкашивались от уста­лости. Ведь он все еще зависел от этой старой системы принуждения: работа, деньги, которые надо зарабатывать. И все еще не был уверен в том, что они смогут прожить, если у него не будет постоянной работы. Но скоро все изменится...

Он бежал, задыхаясь, с него градом лил пот. Никогда еще марш-бросок не давал­ся ему с таким трудом. Он всегда был в хорошей физической форме, хотя, возможно, и располнел немного перед тем, как они перебрались на Насыпь. Сейчас они питались довольно скудно и однообразно, и он снова стал стройным и поджарым. Аллан поша­рил в мешке, нащупал морковку и сунул в рот, он бежал, спотыкаясь, и на бегу же­вал, всасывая сок. Было сладко и вкусно. С потревоженной ветки на него вдруг поли­лись остатки утреннего дождя. Аллан жадно слизнул с тыльной стороны ладони круп­ные капли воды. Они были кисловатые, но хорошо утоляли жажду.

Потом он сидел за стойкой, положив ноги на подставку и откинувшись на стуле, упиравшемся спинкой в полки с товарами для автолюбителей. День был очень тихий, спокойный. Аллану пришлось обслужить всего шесть-семь покупателей (узнав об этом, Янсон по обыкновению начнет горько сетовать: всего год назад, даже если бы покупателей было в десять раз больше, это считалось бы весьма скромным результа­том), да еще какой-то тип хотел купить автомобильные покрышки, очевидно, для спе­куляции. Но давно прошли те времена, когда автомобильная резина продавалась сво­бодно, и небольшой запас, которым располагал Янсон, разошелся сразу после то­го, как было введено нормирование. Человек, интересовавшийся покрышками, пожал плечами и уехал на своем сильно потрепанном «пикапе», он явно был из тех, кто ком­пенсировал уменьшение своих доходов за счет черного рынка и меновой торговли.

Под тяжелым небом, затянутым облаками, рано начинало смеркаться. Наступила осень. Капли дождя дробно стучали в черную от вечернего сумрака застекленную дверь, в которой отражались полоски красного и зеленого неонового света, горевшего на последних, еще действовавших четырех бензоколонках. Газовый фонарь (электри­чество тоже было нормировано) одиноко раскачивался под порывами ветра, отбрасы­вая на мокрую от дождя разъезженную мостовую белый синтетический свет. Улица была темная и малолюдная. В домах на противоположной стороне свет горел всего в двух-трех окнах. Большинство обитателей Свитуотера старались приберечь отпущен­ное им электричество для приготовления пищи и отопления: с каждым вечером ста­новилось все прохладнее. Если только в этих темных квартирах вообще кто-то живет...

Аллан сидел, глядя в темноту сквозь стеклянную дверь, и чувствовал себя совер­шенно чужим в этом коконе из бетона,- потускневшего металла и искусственного света.