Камчак не произнес ни слова, он лишь сидел на своей каийле с выражением лица, полным мрачной решимости. На него было страшно смотреть, и я, хотя и считал себя его другом, не осмелился с ним заговорить.

    Стоя у подножия холма стройными рядами, в седлах своих каийл с черными копьями у правого стремени, здесь находились командиры тачакских сотен. С мрачными лицами наблюдали они за пылающим фургоном.

    Нет, не думаю, чтобы такие люди, как Камчак и как эти воины, могли добровольно отступить от стен Тарии.

    Наконец, когда фургон догорел и ветер свободно гулял между обломками почерневшего каркаса и разносил пепел по зеленой траве степи, Камчак поднял правую руку.

    – Увезти штандарт, – приказал он.

    Я с грустью наблюдал, как специальный фургон со впряженной в него дюжиной босков, на который устанавливался штандарт, будучи извлеченным из земли, медленно двинулся по пологому склону холма, оставляя на его вершине лишь груду догорающих обломков да черный пепел – все, что некогда было фургоном Катайтачака.

    – Развернуть фургоны! – скомандовал Камчак.

    Медленно, фургон за фургоном, каждый на своем строго определенном месте, выстраиваясь в длинные ряды, тачаки формировали длинную колонну отступающих, которой предстояло покрыть сотни пасангов раскинувшейся перед ними степи.

    Отступление от стен Тарии началось.

    Далеко впереди я мог разглядеть бесчисленные стада босков.

    Камчак привстал в стременах.

    – Тачаки уходят от Тарии! – крикнул он.

    Одна шеренга за другой, воины на каийлах – суровые, злые, молчаливые – разворачивали своих скакунов прочь от стен города и медленно двигались вслед за своими фургонами, оставляя у подножия холма лишь командиров сотен, которым предстояло замыкать шествие.

    Камчак оставался на вершине холма наедине с догоревшими обломками и пеплом фургона до тех пор, пока его не коснулись лучи солнца, пронзившие серую пелену трагичного утра. Он стоял здесь ещё некоторое время и затем, легко пришпорив своего скакуна, медленно спустился с пологого склона.

    Заметив меня, он остановился.

    – Рад видеть тебя живым, – с мрачным видом произнес он.

    Я опустил голову, принимая его приветствие.

    Сердце мое наполнилось благодарностью к этому суровому, жестокому воину. Пусть он и вел себя в эти последние дни грубо и странно, топя в жестокости к своим рабыням ненависть к Тарии. Станет ли когданибудь Камчак прежним? Я боялся, что какая-то часть его (возможно, та, что я любил больше всего) умерла в ночь нападения, когда он вошел в фургон Катайтачака.

    Стоя у его стремени, я поднял голову и взглянул ему в глаза.

    – И вы собираетесь уйти вот так? – кивнул я вслед уходящим воинам. – С вас достаточно?

    Он посмотрел на меня, но я ничего не смог прочесть по его лицу.

    – Тачаки уходят от Тарии, – повторил он и поскакал прочь, оставляя меня у подножия холма одного.

    К своему удивлению, на следующее утро после ухода тачаков я без малейшего труда вошел в город.