Суматошная музыка смолкла, и жрец повел девушку по девяносто одной ступени пирамиды. Когда Юма остановилась перед Агирре, ей поднесли напиток с перцем и масло из плодов какао и кукурузы. Юма сделала глоток напитка, положила маленький кусочек масла на маисовую лепешку, откусила край и проглотила. Музыка громыхнула вновь, и на площади принялись извиваться одурманенные наркотическими соками трав танцоры.

Шим-Комбаль взял кисть из перьев птицы кетсаль, окунул в лазурь, нанес извилистые полоски на грудь и бедра Юмы. Потом он надел на неё нефритовое ожерелье, браслеты с бирюзой, украсил тяжелыми серьгами уши... В таком виде юную красавицу надлежало доставить во дворец императора, а городу предстояло продолжать веселье до полуночи, когда зажгут костры у жертвенного колодца.

Агирре едва дождался конца ритуала, занятый совсем иными мыслями. Одинокий и страшный, он быстро спустился с пирамиды и двинулся ко дворцу.

Юма раскинулась на ложе в полутьме, глядя на живого бога широко открытыми глазами. Она улыбалась, но в её взгляде отчетливо читались смертельный страх и затаенная боль.

Несколько мгновений Агирре молча стоял над ней, потом безразлично произнес:

- Иди. Жертвоприношение не состоится. Колодец останется сегодня голодным. Передай жрецам, что дон Альваро отпустил тебя. Выходи замуж, рожай детей - такова моя воля. Пусть раздают людям чаши с праздничной кукурузной пеной... Повелеваю веселиться до утра.

Еще не веря в чудесное спасение (такого никогда не бывало!) девушка вскочила и осторожно попятилась к выходу, не сводя с Агирре испуганных глаз.

- Да, вот ещё что...

Юма замерла как вкопанная.

- Пусть найдут Шим-Комбаля и прикажут ему прийти сюда. Что ты стоишь? Я должен повторять дважды?

После того, как девушку будто ветром сдуло, Агирре со странной горькой улыбкой, обращенной глубоко вовнутрь, зашагал к дальним покоям дворца, где по его проекту были устроены потайные комнаты. Он привел в действие примитивную автоматику - систему противовесов вроде тех, что применялись в ловушках египетских пирамид - и каменная плита с высеченным на ней символом императора тяжело сдвинулась в сторону. С зажженным светильником в руке Агирре миновал подряд три небольших помещения, отодвигая плиты. В четвертом помещении, совсем маленькой камере, целиком вырубленной в скальном блоке, он остановился.

Здесь хранилось то, что Агирре ценил превыше всего золота Мексики рукописи Кассиуса и Ксемвла, бережно уложенные в дорожный сундучок с бронзовой ручкой. Там же лежала и золотая монета, которой Марко Кассиус нацарапал на стене подвала сакраментальное SAPIENTI SAT. Агирре и сам не знал, зачем сохранил её.

Для Агирре, периодически возвращавшегося к попыткам разгадать тайну старого алхимика, давно уже было ясно, что задачу не решить только математическими методами. Путь к ответу пролегал через постижение неких более общих истин - эзотерических или эмпирических, Агирре не мог пока сказать. Может быть, через изменение статуса сознания... Но если Агирре искал подобное изменение в искушениях власти, богатства и чувственных наслаждений (впрочем, искал ли?), тогда он жестоко ошибался. А власть, сама по себе... Неограниченная власть и её атрибуты могли иметь самодовлеющее значение для человека, скованного рамками среднего времени жизни например, для Юлия Цезаря, которому и этого времени не дали, дабы воплотить все задуманное. Альваро Агирре находился в принципиально ином положении там, где другие завершали путь, он его начинал.

Сегодня ночью он навсегда покидал Город Падающих Звезд. В заливе его ждал недавно построенный корабль с надежной командой и опытным капитаном... Нет, Агирре не бежал от надвигающейся армии дона Монтехо. Он знал, что сумел бы либо отразить нападение, либо договориться с противником... Но его больше не интересовало то, что будоражило и влекло в течение семи десятилетий. Он испытывал разочарование, опустошенность.