Тут же нашелся ответ и на еще один вопрос. Миура нарисовал свой рисунок, находясь внутри мешка. Несмотря на стягивавшие тело веревки, кистями рук он мог двигать более-менее свободно.

Когда Миура это понял, он бросился лихорадочно водить ручкой по листочку бумаги. При этом его руки скрывал спальный мешок, поэтому убийца ничего не заметил, и Миура смог оставить на месте преступления свое послание.

Вдруг над самым ухом Иваты раздался голос:

– Как тебя, Ивата?.. Прости, что так вышло.

Услышав его, юноша оторопел.

«Голос Камэйдо… звучал иначе».

– Ты ничего плохого не сделал. Просто так получилось…

Да, точно. У Камэйдо голос более высокий и звучит моложе. Тогда что за женщина сидела сейчас на Ивате?..

– Ты пытался выяснить, кто убил моего мужа…

«Мужа…» Неужели?.. Нет, не сходится. У жены Миуры было алиби на шесть утра. Она физически не могла совершить убийство на рассвете и успеть вернуться в город к этому времени. У нее не было алиби только на ночные часы, примерно на то же время, что и сейчас, когда горную гряду не видно в темноте. А значит, нарисовать ее Миура никак не мог… Тут Ивата резко задумался.

Так ли это? Разве люди способны рисовать только то, что видят перед своими глазами? Обычные люди – наверное, да. Но Миура двадцать лет проработал учителем ИЗО, он, можно сказать, был профессиональным художником. К тому же он очень любил этот пейзаж и много раз поднимался на гору К, чтобы его зарисовать. Неужто ему не под силу было изобразить его по памяти?

Но… Даже если допустить, что Миура ровно так и сделал, зачем ему это понадобилось? Почему последние минуты жизни он потратил на то, чтобы нарисовать пейзаж, который даже не видел перед собой?

Над ухом Иваты снова зазвучал голос:

– Ты угрожал нашему счастью…

Нашему?..

– Ты мог помешать нам с Такэси…

Такэси… Ивата узнал это имя. Так звали единственного сына Миуры.

– Я должна убить тебя.

Вдруг женщина дотронулась до губ Иваты. И с силой принялась раздвигать его челюсти.

– Вот… Покушай…

Что-то потекло ему в рот. Какая-то густая, липкая жижа. Ее вкус почему-то показался Ивате знакомым… Это был вкус одновременно… тефтелей, овощной темпуры и риса. Ему в рот заталкивали пюре из содержимого премиального бэнто. «Она что… Не может быть…» Ивата ни за что не должен это глотать. Он пытался выплюнуть жижу, но женщина рукой зажала ему рот.

– Ну… Ешь!

Сомнений не осталось: Женщина собиралась убить его таким же способом, как Миуру.

– Если не начнешь есть, то умрешь!

Второй рукой женщина зажала Ивате нос. Если он не сможет дышать ни ртом, ни носом, то задохнется. Ивата попытался стряхнуть с себя женщину, но чем больше усилий он прилагал, там сильнее она сдавливала его нос и рот. Ивата упорно не проглатывал пюре, но время шло, и терпеть становилось все сложнее. Через минуту он почувствовал, что уже на пределе. Голова раскалывалась. Каждая клеточка тела отчаянно требовала кислорода. Тогда женщина прошипела:

– Глотай, и я дам тебе подышать.

«Не сметь!» – приказал мозг, но тело ослушалось. Горло наперекор воле Иваты проглотило пюре. Жижа протекла по пищеводу и оказалась в желудке. Женщина отпустила руки. Ивата жадно глотал воздух. И в следующее мгновение ему снова зажали нос и залили в рот новую порцию жижи. Ее Ивата проглотил, почти не сопротивляясь. Но это не значит, что он сдался.

Он решил на время подчиниться женщине, перевести дух, восстановить силы и при первом удобном случае бежать. Женщина не могла соперничать с ним, мужчиной, по физической силе. А значит, у него оставалась надежда на спасение.