Константин посмотрел на Клевер со странной смесью обожания и тревоги на лице. Потом коснулся ее щеки.

– Это вселяет надежду, – сказал он.

– Я нарушила обещание, – призналась Клевер. – Стала коллекционером. Это грязно и опасно, но у меня не было выбора. Я не стала таким врачом, каким ты хотел меня видеть. Но я попыталась остановить кровотечение. Я остановила Кобальта. Остановила браконьеров и не позволила Оберну совершить худшее. Я лицом к лицу встретилась с призраками, которые тебя преследовали. – Клевер вытерла слезы. – И искала диковины, которые ты похоронил. Я нашла себя. Я нашла маму. Она тебя любила.

– Что же будет дальше с моей чудесной Клевер?

По голосу Константина было ясно, что он больше не беспокоится.

– Не знаю пока, но у меня твердая рука. У меня есть собственные инструменты, и я учусь ими пользоваться. Теперь ты можешь отдохнуть.

Он кивнул, снял шляпу и провел рукой по волосам, как будто вздремнуть было хорошей идеей. А потом он ушел.

Клевер сняла с шеи пробирку с одуванчиками и высыпала семена на могилу отца. Сорняки вырастут, упрямые и красивые дикой суровой красотой, а еще они будут распространяться все дальше, поколение за поколением.

Подходя к дому, Клевер услышала стрекот и вздрогнула. Но на дереве оказался не гнус, а та сварливая белка, которая каким-то образом умудрилась пережить противоестественную зиму, несмотря на поврежденную лапу. Задняя лапа зверька запуталась в рыболовной сети. Он фыркал и бранился на нее, охраняя свой хрупкий мирок, даже когда Клевер все же удалось приманить его черствой булочкой с изюмом из остывшей кухни вдовы Хеншоу.

Не торопясь, Клевер накрыла белку корзиной для белья и, крепко держа за голову, срезала с лапки узел. Зверек был в ярости, но, когда он бросился обратно под защиту опавших деревьев, лапе уже стало заметно лучше. Потом Клевер наколола дров и сложила их в поленницу за кухней. Было приятно справляться с этими небольшими трудностями, обходясь только собственными руками.

Конечно, где-то еще оставались гнусы. Клевер подозревала, что они могли следовать за ней на расстоянии – осиротевшие, несчастные, не знающие сна создания. Шляпу Кобальта девочка, не придумав ничего лучше, засунула на дно бочонка с солью, но ей казалось, что из кладовки все еще слышится ее шепот.

Неделю спустя, к тому времени как на потрепанном желтом фургоне приехали Несса и вдова Хеншоу, лед на озере уже раскололся на нефритовые айсберги, плавающие в теплой воде. Несса отправилась вверх по течению реки ловить мальков, чтобы выпустить их в озеро, а вдова привела в порядок свою брошенную печь и, напевая, занялась ее растопкой.

Глубокий ожог на щеке Нессы – травма, которую она даже не заметила во время битвы – не пропал, а превратился в бледный шрам, как Клевер ни мазала его мазью с календулой и окопником. Запах женьшеневого бальзама, который приготовила Клевер, заставил Нессу сморщиться, но она согласилась, что пользы от него уж точно больше, чем от эликсира Бликермана.

Клевер очень мало говорила – буря в ее сердце еще не утихла, и разговаривать было нелегко. Но она охотно смеялась над шутками Нессы, а ела так, будто никогда раньше еды не видела. Она помогала вдове готовить огромные порции, находя в стряпне отраду, возясь в кладовке, до отказа набитой продуктами.

Пошла вторая неделя их совместной жизни. Несса посвистывала в оловянный свисток и напевала пробные отрывки баллады об их приключениях, а Клевер помешивала суп из белой фасоли, приправленный копченой рыбой, розмарином и кедровыми орешками. В перерывах между песнями вдова Хеншоу, вороша кочергой тлеющие угли, рассказывала истории о годах в Обществе и размышляла, не вернуться ли ей снова к той старой главе своей жизни.