Клевер погасила лампу. Нельзя сказать, что ей совсем не было страшно. Но с Сюзанной рядом она нашла в себе мужество заснуть.

* * *

Ветер принес зловоние знаменитой кожевенной фабрики Брэкенвида задолго до того, как Клевер увидела вдали ее высокие трубы. То, что когда-то начиналось как сельский рынок для охотников на пушных зверей, превратилось в кипучий экономический центр, второй по величине город штата. Здесь процветали меховщики, модистки и торговцы. Поговаривали даже, что быть бы Брэкенвиду столицей штата, если бы не едкие запахи сыромятен и дубилен, которые отпугивали абсолютно всех.

Дорога привела Клевер к загону, полному гусей, которые гоготали, вытягивая шеи, – но у Клевер не было ни крошки, чтобы угостить их. В открытую дверь сарая лился желтый свет, в утреннем тумане он сиял призывно, как вход в рай. Звуки скрипки и пианино смешивались с гулом голосов и топотом сапог по деревянному полу. А то, что сначала показалось ей похожим на рев мула, на поверку оказалось раскатистым хохотом. Подойдя ближе, Клевер увидела, как из сарая вышел краснолицый фермер.

– Не рано ли для танцев? – спросила она.

– Не было рано, когда начинали вчера вечером! – рассмеялся он, забираясь на облучок и бросая кусок ветчины псу, который, сидя в повозке, терпеливо сторожил мешки с картошкой.

– А что вы празднуете?

– А ты не слыхала? В Брэкенвид приезжает сам сенатор! Он будет президентом!

Если сенатор еще не приехал, значит, Кобальт здесь, в городе, ждет встречи с ним. Следовательно, у Клевер был шанс разыскать его первой. На главной площади Клевер поразило количество разложенных и расставленных повсюду шалфейных венков и горшочков с тлеющими кедровыми углями, – достойная уважения попытка избавиться от запаха кожевенного завода.

Город шумел, на каждом шагу шла оживленная торговля – меха и седла, сапоги, ремни и перчатки. Здесь продавалось все, что только можно сделать из шкур животных. Клевер увидела человека в медвежьей куртке с нашитыми на манжеты когтями.

В узком переулке вокруг жаровни с козой на вертеле толпился народ, рядом гремел духовой оркестр. Но радостное настроение не было всеобщим. То тут, то там до Клевер доносились обрывки разговоров о том, что в Зубчатой прерии сожгли еще одно поселение. Одни винили в этом французов, другие индейцев. Но все были согласны, что сенатор сможет все объяснить.

Клевер вглядывалась в темные углы, осматривала магазины, проулки, видела даже тюрьму. Все было построено из кирпичей одного и того же желтоватого цвета, и казалось, что город разом вырос прямо из пожелтевшей реки, отравленной дубильными отходами.

Девочка чувствовала, что Кобальт где-то поблизости, затаился и ждет, словно скорпион под бревном. Она не собиралась бросать ему вызов, и все же присутствие рядом такой могучей силы, как Сюзанна, придавало ей храбрости.

На главной площади Клевер постояла у позеленевшей медной статуи солдата с ружьем, установленной в память о погибших в Луизианской войне. Она чувствовала, как вокруг нее сплетается невидимая паутина истории. Ее семья, сенатор Оберн, даже император Бонапарт – все они были связаны. Если кто-то один тянул за свой конец нити, другие это чувствовали. Некоторые связи были очевидны: неопределенная граница между Луизианой и ОША привела к войне, появлению этого безмолвного памятника и к ненасытной жажде мести сенатора Оберна. Тяга Оберна к оружию из числа диковин заставила браконьеров выследить ее отца. Но иные связи оставались непонятными. Чего хотела от нее Штопальщица? Как и от чего умерла ее мать? Как вышло, что она, Клевер, стала диковиной?

Если Ганнибал был прав и над ними нависла новая катастрофа, Клевер не могла брести вслепую навстречу своей гибели. После Ледяного Крюка все, что она ни делала, вело к новым бедствиям.

– Чтобы принимать верные решения, – прошептала Клевер, обращаясь к величественной статуе, – я должна знать.