Хозяин – огромный детина – окинул вошедшую Клевер недобрым взглядом. Его лысую голову покрывали татуировки, темные письмена, которых она не могла разобрать. Он вытирал с шеи пот грязной тряпкой.

Таверну – комнату под высоким балочным потолком – наполнял гул голосов и табачный дым. Шумные гуляки за столиками обсуждали все те же новости о сожженных поселках. Когда глаза Клевер привыкли к полумраку, она заметила в углу старинную пушку – тоже своеобразный памятник Луизианской войне. По местному обычаю она была покрыта золотой фольгой. Оседлав пушку, какой-то краснолицый завсегдатай разглагольствовал, ни к кому конкретно не обращаясь и время от времени похлопывая пушку, словно своего любимого осла.

– А кто приведет нас к победе над злодеями, которые безобразничают на нашей границе? А я вам скажу – да президент наш Оберн, кто ж еще-то!

Каждые несколько минут в комнату забегал мальчишка-газетчик и сообщал:

– Сенатора пока нет!

Трактирщик награждал гонца кусочками жирного окорока, висевшего на веревке над огнем.

Но в одной части зала, несмотря на весь шум и суматоху, стояла странная тишина. Наверху, на открытой галерее с тремя столами и множеством пустых стульев, сидел один-единственный человек. Сгорбившись, он нависал, как паук, над графином с мутноватой жидкостью.

Клевер глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– Кобальт! – громко окликнула она, направляясь к лестнице. Хозяин схватил ее за руку.

– Лучше тебе туда не соваться, малышка, – он держал ее крепко, но голос звучал беззлобно.

– У меня есть дело к этому человеку, – объяснила Клевер.

– Он не человек, – прошептал детина. – Это Кобальт. Он никогда ничего не ест. А пьет только уксус. Не стоит с ним связываться, ничего хорошего из этого не выйдет. Оставь его в покое.

– У меня к нему дело.

Хозяин таверны сочувственно посмотрел на нее.

– Если он у тебя что-то забрал, лучше забудь.

Во рту у Клевер пересохло. Обманывать себя она больше не могла. Она пришла не для того, чтобы вернуть отнятое Кобальтом. Ей необходимо было забрать то, что он отнял у кого-то другого – у того, кто был знаком с ее родителями. Кто это был? Не имело значения. Ее история принадлежала ей. Клевер высвободила руку и стала подниматься по лестнице.

– Только не заглядывай в Шляпу, – шептала она себе. – Не смотри.

За спиной Клевер чувствовала призрак отца, подталкивавшего ее вверх по ступенькам. С каждым ее шагом в таверне становилось все тише. К тому времени, как ей стали видны сапоги Кобальта, все сидевшие внизу наблюдали за ней. Только Кобальт не обращал на нее внимания. Вглядываясь в неясные тени, он хлебнул уксуса сквозь редкие зубы. Его парик сидел набекрень, края парика покрывала сухая корка старого грима.

В тишине Клевер услышала шипение из лежавшей на столе кошмарной Шляпы. Она булькала и бормотала, как будто секреты кипели. Под столом Клевер заметила саквояж своего отца – слюнявый пес положил на него голову, как на подушку. Передняя лапа зверя была замотана тряпицей: пуля Уиллита попала в цель.

Кобальт все еще верил, что в саквояже хранится мощная диковина. Клевер носила его бережно, как бомбу, готовую вот-вот взорваться, но оказалось, что у саквояжа было лишь одно достоинство – он хранил память об отце. В последние дни Клевер подверглась нападению чудовищных сил. А какая сила таилась в ней самой? Она сказала Ганнибалу, что не является оружием. Но каждая диковина опасна – теперь этого нельзя было отрицать.

Клевер понятия не имела, как будет добиваться задуманного, но заставила себя сделать последний шаг. Кобальт взглянул на нее с отвращением. Клевер начала было говорить, но непонятный звук заставил ее остановиться.