Майло замер.

– Ну? – подбодрил Кобальт. – Давай!

Майло сорвал с себя рубашку и, порвав ее в клочки, стал скатывать их и заталкивать себе в рот. Он плеснул в рот пива, пытаясь протолкнуть в горло лоскутки хлопковой ткани.

– Перестаньте! – крикнула Клевер.

– Бодрее, тебе не хватает огонька, парень, – Кобальт приветственно поднял свой стакан.

Майло стал жевать быстрее, кашляя и давясь. Он затолкал себе в горло половину рукава, но посинел и замертво свалился на пол. Обступившие его успели вытащить рубашку и колотили несчастного по спине, пока он снова не начал дышать.

– Можешь заставить человека съесть собственную рубашку? – спросил, ухмыльнувшись, Кобальт.

Клевер не находила слов.

– Секреты – это часть нас, – промурлыкал Кобальт. – Секреты – это сила. Ступай домой, надоеда, пока тебе не сделали больно.

– Я не жестокая, – сказала Клевер. – Но все равно умею раскрывать секреты. Вы принимаете мой вызов?

– Пусть попробует! – опять выкрикнул кто-то.

– Превосходно, – Кобальт взмахнул рукой. – Найди мне что-нибудь лакомое.

– Если я сумею это сделать, – настаивала девочка, – вы дадите мне то, что я хочу?

– Да, да. Может, нам еще подписать контракт и заверить у судьи? Показывай, что ты хотела.

Клевер сделала несколько шагов, рассматривая лица пьянчуг. Бедняга Майло тихо всхлипывал в углу. Клевер попыталась собраться, успокоиться и взглянуть на этих людей как врач. Большинство из них жили и работали в Брэкенвиде. Она сосредоточилась, обращая внимание на мельчайшие детали: мозоли на указательных пальцах от инструментов, обрабатывающих кожу; сажу за ушами от работы у печей; язвочки на руках от едких дубильных жидкостей.

Но один человек оказался особенным. У него были шрамы на костяшках пальцев. Ухо было похоже на цветную капусту, а нос – на расплющенный инжир.

– Этот человек в молодости был кулачным бойцом, – объявила Клевер.

– Это не секрет, – ответил тот. – Я был лучшим в штате.

Толпа разочарованно зашумела. Надо найти что-то другое, поняла Клевер. Она обратила внимание на то, что у одного из зевак изо рта пахло мокрыми перьями.

– Этот человек, – сказала она, – вчера лег спать с головной болью, а когда проснулся, все суставы так болели, что он переваливался, как утка, пока не расходился немного.

– Это правда, – удивился человек. – Как ты узнала?

Такой запах бывает только у больных немецкой корью, но Клевер не стала об этом рассказывать.

– А у этого, – она ткнула пальцем в следующего, почувствовав запах гнилых груш, свойственный сахарной болезни, – чешутся пальцы на ногах, и сейчас, вот прямо в этот момент, он мечтает о ночном горшке.

– Ты что, ведьма? – спросил человек.

Многие захлопали и одобрительно закричали. Клевер подняла взгляд на Кобальта, но тот только закатил глаза.

– Ничтожные хвори? – хмыкнул он. – Это не настоящие секреты.

Но в толпе все еще переговаривались. Кобальта все ненавидели, и странная маленькая девочка, способная бросить ему вызов, вызывала общий интерес.

– Еще, давай еще! – выкрикнул кто-то, и толпа притихла, когда Клевер забралась на стол, чтобы лучше видеть. Это был ее единственный шанс узнать правду о матери или хотя бы вызволить инструменты отца. Если сейчас она провалится, у нее не останется ничего.

Всматриваясь в лица завсегдатаев таверны, прислушиваясь к их дыханию, Клевер видела, как они переминались с ноги на ногу и почесывались в ожидании. Никого не интересовало то, о чем человек и сам мог рассказать кому угодно. Так ей было не победить. Нет, ей нужно было обнаружить что-то, что они хотели бы скрыть.