Нийнгааль внезапно замолчала. Ее рука, до этого мгновенья свободно лежащая на перилах, слегка напряглась — она тоже увидела.

Кольцо вокруг Рубиновой Башни уже почти замкнулось. Более того — в ночи вспыхивали все новые и новые светлячки. Они медленно, но неуклонно сужали образовавшийся круг.

— Это мой папа пришел! — сказала Атенаис с еле сдерживаемым торжеством и восторгом, ощущая себя малышкой пяти зим от роду, свято верящей в отцовское всемогущество и непогрешимость. — Теперь вам тут всем плохо будет, клянусь Митрой!

Голос старшей жрицы Деркэто вернул ее в сегодняшний день. Этот голос был скорее грустен, чем испуган:

— Ошибаешься, глупенькая. Это ему теперь будет плохо. Ну, и тебе, разумеется. И мне вовсе не надо для этого клясться своим Повелителем и твоим женихом…

* * *

Разрушенный оазис поджигать не стали.

Более того — все, что только могло гореть, еще ночью собрали со всей возможной тщательностью и перетащили поближе к кольцевому лагерю. А как только развиднелось, Сай опять послал своих соколов — подбирать то, что в ночной суматохе пропустили.

Это была неплохая идея — возвести в некотором отдалении от Башни, на таком расстоянии, чтобы невозможно было рассмотреть в деталях и подробностях, великое множество походных шатров из подручных материалов. Создавая тем самым у обитателей Башни впечатление, что осадила ее настоящая многотысячная армия, с которой шутки плохи, и лучше бы пойти на переговоры.

Костры, в великом множестве разведенные по периметру окружившего Башню кольца, служили той же цели, а дым и огонь не давали толком рассмотреть, что же происходит там, за линией костров. Вот и рыскали все, свободные от вахты по поддержанию огня, в поисках топлива для него же.

Больше-то все равно делать ничего не оставалось…

— Ну и как?

Можно было бы и не спрашивать — подошедший Квентий раздосадовано сплюнул прямо в костер. Ощерился:

— Бесполезно! Перед самой рванью он выл и корчился, словно безумный, а сразу за ней лишился чувств и стал задыхаться, точно выброшенная на песок рыбина. Пришлось обратно тащить, хорошо еще, что веревку длинную привязали… Да и то — откачали с трудом.

Рванью неширокую полосу красно-черного песка, замыкавшую башню в неровный круг, еще ранним утром Сай обозвал. Присвистнул длинно, как только хоть что-то разглядеть сумел, и тут же и обозвал. Название прижилось. Действительно, как же еще называть эту странную полоску, на которой вроде бы обычный красно-черный песок не лежит ровными и привычными барханами, а словно бы разорван и раздерган на многочисленные мелкие кучки-комочки? Словно и не песок это вовсе, а накипь на малосъедобном вареве нерадивой кухарки! Рвань, да и только!

Изможденный старик, единственный выживший из Ахлата, утверждал, что через эту полосу внутрь не способен пройти ни один мужчина. Только Жрицы и их служанки имеют право свободно входить и выходить за пределы Рубиновой Башни. Мужчина же оказаться внутри Башни может одним единственным способом — для этого ему надобно там родиться. А выйдя — вернуться уже не сможет.

Сперва старику не поверили, посчитав его либо лгуном, либо безумцем. Но старик клялся, что это воистину так, и что ни один мужчина не может попасть в башню снаружи живым. Более того — даже просто подойти к ее подножию не сможет. Он плакал и кричал, что отдал бы все сокровища подлунного мира за возможность вернуться, потому что сам он был оттуда, из этой проклятой всеми богами Рубиновой Башни.

Он был сыном какой-то давно уже, наверное, скончавшейся от старости младшей жрицы, и провел в Башне почти два десятка восхитительнейших зим, прежде чем был изгнан за какое-то теперь уже всеми давно позабытое прегрешение.

Впрочем, если вспомнить рассказы Закариса о своей незабвенной сестренке, то мамаша этого дряхлого безумца с клочковатой седой бороденкой до сих пор вполне могла пребывать в добром здравии, да и выглядеть при этом — куда моложе собственных внуков.