Квентий подошел, как всегда, совершенно бесшумно. Сел рядом, прямо на ступеньки. Зажмурился, подставляя теплому солнцу усталое лицо.

— Одно радует — среди убитых ее точно нет. Сам проверял.

Конан пожал плечами.

— Если она жива — она скоро вернется. Очень скоро. Ты же ее знаешь.

Конан знал. И знал, что Лайне никогда не стала бы убегать или прятаться при виде опасности — пусть даже и такой жуткой, как пошедший в смертельную пляску цыгу или обезумевшая толпа. Ее вполне могли прибить мимоходом — уже там, в городе, просто от страха. Она же маленькая, много ли ей надо? Если жива, она, конечно же, вернется, куда бы не закинуло ее шальной и дикой волной вчерашнего бегства.

Если жива…

Заскрипели ступеньки. На внешнюю галерею вышел Закарис в неловко сидящем красном королевском конасе. Этот плащ шился на более мелкую и худощавую фигуру. Но другого пока под рукой не было, а простому люду Асгалуна следовало лишний раз напомнить, что у него теперь новый король. Правда, кидарис он пока оставил свой — из сероватого войлока, с чешуйчатым расположением золотых пластин. Этот напоминающий шлем головной убор куда больше подходил грубоватому королю-воину, чем украшенный изящными золотыми вставками белоснежный колпак его погибшего брата.

Новый король Асгалуна потоптался немного, повздыхал. Наконец тяжело оперся о деревянные перила и заговорил:

— Конан, ты извини, конечно, это не мое дело, но я очень боюсь. За Лайне…

Конан вздохнул. Последнее время ему часто приходилось вздыхать — слишком уж много вокруг оказалось человеческой глупости. Не взрываться же каждый раз, не набрасываться же с кулаками. Они же не со зла это, они же как лучше всегда хотят…

— Я тоже, — сказал он мягко. — Но что изменится оттого, что мы станем бояться вместе?

Закарис ударил себя кулаком по ладони:

— Ты не знаешь Селига! А я — знаю! Хотя лучше бы и не знал. Он тот еще мерзавец, способный на любую гнусность, и я действительно всерьез опасаюсь за Лайне.

— Не понял? — Конан развернулся, чтобы лучше видеть. — А при чем здесь Селиг?

— Как это при чем? Он ведь ни малейшего уважения не проявил! Кинул поперек седла, как захваченную в бою добычу, и ускакал, словно всю жизнь был служителем Бела, да не примет тот под свое покровительство его мерзкую душонку! Понятно же, что не просто так увез — он за просто так даже не почешется. Мои ребята видели, но остановить не смогли, прости. А он ничего не делает просто так. Значит, задумал что-то. Нехорошее что-то. Он такой.

— Селиг? — переспросил Квентий, начиная злорадненько улыбаться. — Это такой щеголеватый, с деревянным мечом? Он ей еще брошку подарил, да?

И вдруг не выдержал, сорвавшись в ехидное хихиканье.

Конан втянул полную грудь свежего осеннего воздуха и понял, что это погожее и такое радостное утро ему действительно нравится. Вслух он смеяться не стал, хотя и хотелось.

Закарис нахмурился. Сказал доверительно:

— Про этого Селига много чего болтают. Нехороший он человек. А она — совсем ребенок, ее любой может обмануть или обидеть…

Квентий заржал в полный голос, Закарис смотрел на него хмуро и непонимающе. На всякий случай отодвинулся. Конан кусал губы и жмурился. Спросил задумчиво:

— А скажи-ка мне, брат, как король королю, далеко ли от Асгалуна до славного города Шушана и хорошо ли этот Шушан укреплен? Давно поразмяться хотелось, а тут такой случай сам в руки идет… правда, людей у меня маловато.

— Это не как раз трудность устранимая! — Закарис обрадовался, что может хоть чем-то помочь и искупить невольную вину. — Я дам тебе всех серебряных и половину стальной.