На Симхат-Тора, по обычаю, председатель погребального общества давал праздничный обед. И так как Мендл столько трудился в течение года, решили, что это будет обед в его честь. Что-что, а выпить эти ребята были мастера! Водка лилась рекой. Женщины зажарили гусей, уток, кур, сварили целые котлы капусты с винным камнем, испекли струдели, печенье, пирожки, все что душе угодно. В знак признательности члены общества хотели водрузить тыкву со свечами на голову Мендла и танцевать, подняв его на руки. Но он все бросил и убежал к покойнику. Тех, кто умирает на восьмой день праздника Кущей, положено хоронить на Симхат-Тора. Так сказано в Талмуде.

Тем летом — это было за два года до того, как рынок сгорел, — у нас вспыхнула эпидемия. Что тогда творилось! Не приведи Господи. Полгорода умерло за семь недель. Улицы заросли травой. Бывало, разговариваешь с кем-нибудь, и вроде бы все нормально, человек жив-здоров, а на следующий день — раз, и умер. Доктор Оболовский запретил есть сырые фрукты и пить некипяченую воду. Но это не помогло. Когда начинались колики, спасти человека можно было только одним способом: растирать ноги и живот водкой. Но кому прикажете этим заниматься? Стоило дотронуться до больного, и у вас тоже начинались колики. Вскоре Оболовский отказался навещать больных; однако это его не спасло, он все равно умер, а вслед за ним и его жена. Аптека закрылась. Аптекарь залез на чердак, куда никому не разрешалось подниматься, кроме кухарки, приносившей ему еду. Он тоже умер. А были такие, которые как ни в чем не бывало пили воду из колодца, ели неспелые яблоки, и хоть бы хны. Но в основном люди, конечно, предпочитали не лезть на рожон. Вот тогда-то, мои дорогие, город понял наконец, что такое Мендл! Он ходил из дома в дом и растирал заболевших. Когда кто-нибудь умирал, Мендл относил его на кладбище. Половина погребального общества отправилась на тот свет, остальные попрятались, как мыши. Мендл стал всем: и врачом, и могильщиком. Пиня с семьей перебрался в соседнее местечко.

Рыночная площадь опустела. Смотришь в окно, а там ни одной живой души. Даже собаки, всегда крутившиеся у мясных лавок, либо убежали, либо сдохли. Один Мендл ходил по городу с кувшином водки. Кажется, он вообще не ложился спать. Ручищи у него были железные, и, когда он кого-нибудь растирал, алкоголь проникал прямо в кровь. Одному Богу известно, скольких он спас! Остальных похоронил. Он покупал материю и сам шил саваны. В начале эпидемии его борода была только чуть-чуть седой, а в конце — белой, как у старика. Да, я забыла сказать, что Зисл тоже умерла. Но так как она и при жизни-то была как мертвая, какая разница? Мендл похоронил ее не рядом с Песей, а возле ее отца. Холера началась на семнадцатый день месяца Таммура, в день поста, а кончилась только в середине Элула.

Когда Торбин пришел в себя, жители пытались как-то отблагодарить Мендла, но он от всего отказывался. Тогда его спросили: «Чего ты хочешь?» И он сказал: «Я хочу опять быть Мендлом-могильщиком». Старейшины своим ушам не поверили. «Зачем тебе туда возвращаться?» — спросили его. И он ответил: «Там я жил, там бы хотел и умереть». Пини к тому времени уже не было на свете. Холера добралась и до той деревушки, где он прятался. Короче говоря, Мендл опять поселился в своей развалюхе. Его снова попытались женить — ведь нехорошо человеку жить одному, тем более возле кладбища. Но он сказал: «Два раза — достаточно». Рабби укорял его, говорил, что неправильно жить бобылем. Мендл был от природы человек молчаливый, он слушал и кивал.

Когда дочери в Америке узнали, что их мачеха умерла, они снова принялись засыпать его деньгами. Раз в несколько дней приходил почтальон с заказным письмом. Мендл однажды сказал ему: «Мне столько денег не надо!» И почтальон, гой, ответил: «Можешь отдать их мне.