Бабушка — моей маме, а после того, как я вышла замуж, мама решила, что можно рассказать об этом и мне.

В таких страшных делах, как колдовство, требуется терпение. Помещику приходилось поститься, жечь черные свечи, курить всякие благовония и творить заклинания. Он без конца посылал дедушку в Люблин то за гвоздикой, то за какими-то порошками, то за птичьими перьями и редкими травами. Конечно, нехорошо помогать колдунам, но, если бы дедушка отказался, граф бы его жестоко наказал.

И вот настала ночь, когда его черная работа была завершена. Он хотел показать деду свою дьяволицу, но тут уж мой дедушка отказался наотрез. «Я — еврей, — сказал он. — И наш Закон этого не позволяет».

Граф сказал дедушке: «В Библии превозносится красота Вирсавии, Авигеи и Эсфири. Так вот моя женщина прекраснее их всех, вместе взятых. У нее такое лицо, что ослепнуть можно. А когда она говорит, кровь закипает в жилах, как вода в чайнике. Она мудрее царицы Савской».

Он велел деду принести гобелены и ковер, чтобы украсить стены и пол в пещере. В городе пошли слухи, что помещик привез откуда-то любовницу. Днем ее никто не видел. Но ночью она иногда проплывала, прикрыв лицо. Появлялась на миг и тут же исчезала.

Однажды моя мама — да почиет она в мире — вышла ночью вынести помои и увидела двух лошадей. На одной сидел граф Лежинский, на другой — какое-то чудовище в женском обличии. Лошади шли галопом, но перестука копыт слышно не было. Мама вернулась домой бледная, как полотно. Она рассказала о виденном деду, и он велел ей держать язык за зубами. Наутро он послал за переписчиком, чтобы тот проверил мезузу.

Помещичьи дочери, кажется, уже не жили в имении к тому времени. Графиня отослала их к тете, чтобы они не видели творящегося непотребства. Сама графиня давно смирилась со своей горькой долей. Теперь помещик редко ночевал дома. Он развлекался в пещере с этим дьявольским отродьем. Крестьяне рассказывали, что видели, как глухой зимней порой он купался с ней в реке. Иногда из пещеры доносился мерзкий смех: это помещик хохотал над ее непристойностями. Как-то раз он сказал деду: «Одна ночь с ней стоит всех земных услад».

Дедушка напомнил ему, что Бог все видит и карает нас за наши беззакония, на что помещик ответил: «А нам так или иначе — гореть в аду» — и зашелся диким смехом, как ненормальный.

Он надеялся, что все сойдет ему с рук, но, конечно, такое идолопоклонство не могло остаться безнаказанным. Дайте воды. От этих рассказов у меня даже в горле пересохло.

Да, такие люди, наверное, думают, что будут жить вечно. В церковь по воскресеньям он не ходил. По их обычаю, перед Пасхой священник приходит освятить хлеб, но Лежинский никогда не пускал его в дом. Я помню, как женщины поносили его на чем свет стоит. Когда-то чернокнижников сжигали на кострах. У евреев, кстати, тоже такое было. Я читала, что один мудрец повесил восемьдесят ведьм.

В общем, граф жил, как хотел. Вдруг заболела графиня; ее лицо пожелтело, как при желтухе. Она перестала есть. Пришел врач из Замосца, да разве врачи что-нибудь понимают? Ее дочери приехали. Ходили слухи, что помещик отравил жену. Но зачем ему было ее травить? Разбитое сердце — самый страшный яд.

У графини были драгоценности. Чтобы уберечь украшения от графа, она их спрятала в каком-то тайнике. Почувствовав, что близится ее смертный час, она позвала дочерей и открыла им местонахождение сокровищ. «Я получила эти вещи в наследство от бабушки, — сказала она, — и не хочу, чтобы они достались ему».