Но прозвище прозвищем, а он дожил до глубокой старости, почти до девяноста лет. Однажды зимой я на санях проезжала мимо его избушки. Трое суток перед этим шел снег. Все кладбище засыпало. Березы, которые, как известно, круглый год белые, в тот день были похожи на покойников в саванах. Я увидела Мендла, лопатой разбрасывающего сугроб. Сани остановились, и мой первый муж (да предстательствует он за всех нас на небесах) спросил: «Реб Менделе, вам помочь?» — «Нет, спасибо», — ответил он. «А еда у вас есть?» — «Я жарю картошку». — «Неужели вам не одиноко?» — спросил мой муж, и Мендл сказал: «А почему мне должно быть одиноко?»

Меня не было в Торбине, когда Мендл умер. Рассказывали, что он сам выкопал себе могилу рядом с Песей. Он заболел и уже больной вышел и вырыл могилу.

— А разве это разрешается? — спросила Бейла-Рива.

Тетя Ентл задумалась:

— Должно быть, разрешается. Мендл был благочестивым человеком.

— И что все это значит?

— Это я у вас хотела спросить.

— Сказано, что помнящий о смертном часе воздерживается от греха, — заметила Брейна-Гитл.

— Одно дело — просто помнить, а другое дело — всю жизнь прожить рядом с покойниками. Даже величайший святой на такое не способен.

— По-видимому, он был немножко ненормальный, — сказала Бейла-Рива.

— Конечно. Порой человек втемяшит себе что-нибудь в голову и уже сам не знает, как от этого избавиться. Неподалеку от Коцка жил один помещик, граф Ховальский. Он спал не в кровати, а в гробу.

— Почему в гробу?

— Он говорил, что раз всякая жизнь заканчивается гробом, нужно привыкать. Он жил один, ни жены, ни детей у него никогда не было. Его называли безумный Ховальский.

— Он и впрямь умер в гробу? — спросила Брейна-Гитл.

— Он сгорел. Его замок был весь из дерева и однажды ночью вспыхнул, как факел.

Стало тихо. Кошка спала. Тетя Ентл поглядела на меня:

— Нравится слушать россказни?

— Да, тетя, очень.

— А что от них толку? Ты бы лучше Авот почитал.

— Успеется.

— Пойду полежу. Постой, я же припасла для тебя печенье и субботние фрукты.

КОЛДУН

1

— А колдуны все-таки бывают на свете, — сказала тетя Ентл. — Одного я сама знала, да только нехорошо рассказывать про такое в шабат.

— Почему? — возразила тетя Рахель. — В шабат не запрещается говорить о волшебстве.

— Правда? Ну что ж, тогда слушайте. Все называли его Безумный Помещик, и, когда я родилась, он был уже глубоким стариком. Ему было за девяносто, а может, и все сто. Двенадцать из них он провел в яновской тюрьме. Он умер, когда я была еще девочкой, семьдесят лет назад, но я видела его несколько раз и хорошо помню: низенький, кряжистый, с седыми патлами до плеч. Глаз было не видно, как у ежа. Брови топорщились, как две щетки, и еще у него были усы, как у кота. На старости лет он оглох и, как утверждалось, страдал слабоумием.