— Хорошо, — сказала она. — Все кончено. Спокойной ночи.

— Куда ты?

— Какая разница! Только не держи на меня зла. И помни, так, как я, тебя никто никогда не полюбит.

— Белла! Прошу тебя, не делай глупостей!

— Разве смерть — глупость?

— Белла, не уходи! — крикнул Марк Майтельс, подчиняясь тому, что было сильнее его. — Нам нельзя будет оставаться в Варшаве, но мир велик. Мы поедем в Краков или за границу. Я слышал, что можно получить визу на Кубу или в Гондурас. Какая разница, если мы будем вместе.

— С тобой я готова ехать хоть на край света.

Они стояли в темноте совсем близко. Он чувствовал жар ее дыхания. Его снова охватило желание.

— Не уходи.

— Подожди. У мамы слабое сердце. Она умрет от беспокойства.

— Не умрет. А умрет, ей же хуже.

— Ах ты, мой сладкий убийца.

— А ты на самом деле ведьма?

— Да. Только не говори никому.

— А как ты колдуешь?

— Я молюсь Богу, а может, дьяволу. Сама не знаю кому. Я просто чувствую, что во мне есть эта сила. Ты не сможешь освободиться от меня, не сможешь. Мы как две собаки, которых заперли вместе…

— Останься.

— Если ты действительно хочешь уехать из Варшавы, давай уедем немедленно, — сказала она.

— Прямо сейчас?

— Сегодня.

— А мои вещи, книги?..

— Брось все. Родители умрут от неизвестности, но, в конце концов, раз уж я убила одного человека…

— Не умрут. Мы пошлем им телеграмму с дороги.

— Хорошо. Понимаешь, я мечтала о тебе с того самого дня, когда ты впервые вошел к нам в класс; я все время думала о тебе, каждый день, каждую минуту. Где Гондурас, в Африке?

— Ты изучала географию, должна знать.

— Я ничего не помню. Все эти годы я изучала только тебя.

— Идем.

Он взял ее за плечи и, через гостиную, снова повел в спальню. Восходящее солнце сквозь стекла бросало на все красноватые отсветы. Казалось, что лицо Беллы залито кровью. Отблески пламени плясали в ее глазах. Они остановились перед зеркалом. Он стоял сзади, в одном белье.

— Если на свете есть черная магия, — сказал он, — может быть, Бог тоже есть.

Он не смог дождаться, пока они войдут в спальню, и повалил ее на ковер в гостиной, ведьму, забрызганную кровью и семенем, уродину, которую рассветное солнце преобразило в красавицу.

СЭМ ПАЛКА И ДАВИД ВИШКОВЕР

Передо мной на диване сидит Сэм Палка, коренастый человек с багровым лицом, голым черепом в венчике курчавых седых волос, лохматыми бровями и воспаленными глазами, кажущимися то светло-голубыми, то зелеными, то желтыми. Он курит сигару. Его живот выдается вперед, как у беременной женщины на последнем месяце. На нем темно-синий пиджак, зеленые брюки, коричневые туфли, рубашка в малиновую полоску и галстук с вышитым изображением львиной головы. Сэм Палка сам похож на льва, каким-то волшебным образом превратившегося в нью-йоркского миллионера, покровителя еврейских писателей и актеров, председателя правления дома для престарелых в Бронксе, казначея общества поддержки израильских сирот.

Разговаривая со мной, Сэм Палка орет так, как будто я глухой. Взяв с журнального столика толстенную рукопись, он вопит:

— Больше тысячи страниц, а! И между прочим, я мог бы написать в сто раз больше! Но вы хотя бы то, что есть, приведите в порядок!

— Я сделаю все, что в моих силах.