Я лег и уснул. Сразу же мне начали сниться сны. Они шли один за другим, необычайно яркие и реальные. Я с кем-то боролся, с какой-то женщиной. Таинственным образом мои способности передались ей, а ее — стали моими. Флюиды, исходящие от меня, проникали в ее тело, а ее флюиды — в мое. Наши тела стали подобны сообщающимся сосудам. Потом мы вошли в маленькую комнату, не то келью, не то камеру. Но мы были не одни. Нас все время сопровождал некто распевающий рифмованные стихи. Мне хотелось, чтобы он оставил нас наедине, но он, не прекращая пения, дал понять, что это невозможно. Каждый стих был афоризмом, откровением.

«О, если бы я мог все это записать!» — подумал я во сне, вздрогнул и проснулся. Керосиновая лампа погасла; комната тонула в лунном свете. Я всем существом чувствовал, как Земля вращается вокруг Солнца, согласно Божественному предназначению следуя своим верным курсом сквозь Млечный Путь.

«Не нужно отчаиваться, — сказал я себе, — не может быть, чтобы Бог был таким глухим, немым и аморальным, как утверждают материалисты». Я подошел к окну и поднял глаза к звездам.

«Я вас вижу. Может быть, вы меня тоже видите? Ведь я из того же вещества, что и вы». Раздался выстрел, и все собаки местечка жалобно залаяли. Я посмотрел на часы — четверть четвертого. Неужели я так долго спал? В комнате было ужасно холодно — почти как на улице.

Я накинул пиджак, натянул шапку и спустился вниз. В кухне горела свеча. Реб Нафталия в ватном халате и ермолке сидел за столом, шевеля губами над томом Мишны. Он был так поглощен чтением, что даже не услышал моих шагов. Я ощутил необыкновенное волнение, радость и грусть одновременно. Мир спит, а ночью в далеком местечке еврей склонился над Торой. Я почувствовал дыхание вечности. Такие же евреи пришли в Польшу много веков назад, изгнанные тевтонцами, кельтами, или как там их еще звали. Вдоль всего пути разбросаны их могилы. В мешках, с которыми они пришли в земли к язычникам, лежали куски пресного хлеба и книги на пергаменте или в свитках. Ничего не изменилось. И евреи те же, и книги те же.

Реб Нафталия медленно повернулся ко мне:

— Ты уже встал?

— Ночь длинна, как изгнание, — сказал я.

— Скоро наступит день, — ответил Нафталия, и я понял, что он имеет в виду: искупление близко.

На следующий день я познакомился с Зеликом, женихом Двойры. Это был коренастый парень, краснощекий и словно седой — от мучной пыли. Его башмаки, пиджак и брюки тоже были в муке. Он держал сигарету в уголке рта и выпускал дым кольцами. Со мной он заговорил по-приятельски, так, как будто мы были сто лет знакомы. Иврит ему в общем-то ни к чему, но он все-таки хотел бы его выучить, потому что его покойный отец был бы этому рад. Газету он читает польскую. Все его клиенты — поляки. Он рассказал мне о мельнице. Только что он купил в Варшаве новое оборудование и собирался строить лесопилку. Водяной поток здесь был достаточно силен, и леса в окрестностях хватало. Двойра была занята в лавке, и Зелик предложил мне прогуляться до мельницы. Я признался, что хотел бы вернуться в Билгорай, а он сказал:

— Зачем? Я бы тебе нашел шиксу.

Он о многом мне рассказал. Крестьяне стали «просвещенными». Молодежи требовались сапоги из кожи, а не самоделки из лоскутьев и коры. Каждому хотелось, чтобы его дом был крыт дранкой, а не соломой. Девушки мечтают одеваться по-городскому. Витос, председатель крестьянской партии в сейме, направлял в Кошице своих представителей для разъяснения крестьянам их нужд.