Я лежал, ожидая, когда же это начнется, когда низкий настойчивый голос, который я так хорошо знаю, позовет меня на другую половину комнаты.

Но ничего не происходило.

Ее дыхание постепенно становилось ровнее и глубже. Теперь она спала, судя по тишине, не шевелясь.

Я прошептал ее имя.

И ничего не произошло.

Вскоре после этого я, должно быть, задремал. Я был пьянее, чем себе казался. Когда я проснулся, было по-прежнему темно. И тут я услышал тихое пение, звук которого заставил меня застучать зубами. Я понимал, что не должен обращать на это внимания, что надо попытаться заснуть, но просто не мог.

Я сел в постели. Меня трясло.

Пенелопа стояла у окна. Она была совершенно обнаженной. Окно было широко распахнуто, и она глядела из него в ночь, опершись локтями о подоконник. Занавески ниспадали на нее с двух сторон, как какой-нибудь романтический плащ. Она стояла, не шевелясь и как будто не чувствуя ночного холода. Белизна ее тела, озаренного неоновым светом с улицы, казалась ослепительной и вместе с тем призрачной. Когда ветер стих, занавески опали, в комнате стало темнее, а верхняя часть ее тела полностью предстала моему взору.

Я откинул одеяло, выбрался из постели и подошел к окну.

Пение сразу же оборвалось. Я откинул занавеску и нежно прикоснулся к плечу Пенелопы. Ее кожа была холодной и гладкой, как мрамор.

– На что ты смотришь? – мягко спросил я, пытаясь проследить направление ее взгляда, скользящего над крышами и теряющегося где-то возле грязно-желтой кромки небес.

Она ничего не ответила. Я наклонился и поцеловал ее в спину между лопатками. Она вздрогнула и слегка отпрянула. Что-то звякнуло внизу. Я посмотрел туда. На одной из лодыжек она носила браслет Анны.

– Ничего не говори, – прошептала Пенелопа, и я увидел, что она улыбается. Ее темный заостренный язычок высунулся изо рта, ища мой.

Я стиснул обеими руками ее маленькие ледяные грудки и пустился губами в медленное странствие по ее позвоночнику, вылизывая тонкие волоски, растущие там от затылка до самых ягодиц, и замечая при этом, что волосы гуще всего там, где у животного должен находиться хвост. Так я спустился до самого низа, вдыхая слабый запах лаванды и ощутив в конце концов на губах тонкую горечь Пенелопы. Я опустился на колени у ее ног и снизу припал к набухшему, частично выбритому лобку. И тут вдруг я почувствовал, что плыву в теплом пахучем болоте, густо поросшем травой и полном юрких торопливых созданий, выплескивающих свои налившиеся соком струи в мое раскрытое горло.

Влага струилась у нее по ляжкам, извергаясь из лона, как темный поток из пещеры Нуалы. Я вошел в нее и был встречен неожиданным жаром изнутри, куда меня вовлекало все глубже и глубже. Она вскрикнула и изогнулась, прижимаясь ко мне, ее голова упала мне на плечо, руки вцепились в оконную раму.

Чуть согнув ноги, она ответила мне быстрыми и сильными толчками, жадный, чавкающий звук напоминал о прибое, разбивающемся о берег. Наши руки и ноги переплелись, языки бешено блуждали, блудили в густой слюне. Я обвил ее руками за шею и стиснул горло. Ночной ветер дул нам прямо в лицо, занавески раздувались как паруса. Она вырвалась из моей хватки и укусила меня в основание большого пальца. Я дал ей затрещину. Она засмеялась, она зычно расхохоталась, и смех ее разнесся по пустынным улицам. Я ударил ее еще раз, и она упала на пол, потянув меня за собой.

Мы разъединились и, лежа оба на животе, уставились друг на друга. Под нами и между нами был истрепанный ковер. Пенелопа непроизвольно подрагивала. У нее вырывались тихие крики и всхлипы. Она встала на четвереньки и принялась кружить около меня, поглаживая, пощипывая и вылизывая меня со всех сторон. Ухватив ее за волосы и вдавив головой в ковер, я укусил ее во влажную шею и оседлал сзади.

Она издала гневный вопль, зародившийся где-то в глубине ее груди и переросший, по мере того как ее тело начали сотрясать последние конвульсии, в подлинный рев.