— Ура! — закричали солдаты и осушили стаканы.

На другой день вскоре после рассвета Емельян отправился в дорогу. На третьи сутки приблизился он к деревне, где жил отец его. Сердце Емельяна забилось сильнее, и он не вдруг решился подойти к избе, к которой прежде пускался вскачь на своем любимом гнедке, когда приезжал из Москвы к отцу в гости. Тяжело вздохнув, наконец постучался он в калитку. Пономарь Савва был в это время в гостях у старика Архипа и сбирался уже ехать домой.

— И так прощенья просим, Архип Иваныч! — говорил пономарь, целуясь с отцом Емельяна. — Ей-Богу, я бы еще подождал и не стал бы тебя огорчать, да сам ты посуди: за что ж я упущу хорошего жениха? Он уж кораблик совсем почти сготовил. По всему видно, что сын твой раздумал жениться. Ты-таки ничего о нем до сих пор не слыхал?

— Ни слуху ни духу, Савва Потапыч! — отвечал старик, вздыхая. — Уж иногда приходит мне в ум... Чу! никак кто-то стучит в ворота? Уж не он ли пришел, мой голубчик?

Между тем Емельян перелез через ворота и вошел в избу.

— Сын мой любезный! — закричал старик, бросаясь к нему на шею. После первого движения радости Архип отошел от сына и, осмотрев его с головы до ног, с ужасом спросил:

— Что на тебе за наряд? Уж не в солдаты ли ты попал, мое дитятко?

— Видно, так мне было на роду написано, родимый батюшка! Скоро уйду я в поход, и пришел я проститься с тобой да просить твоего родительского благословения.

Емельян бросился к отцу в ноги.

— Ах, Господи, горе какое! — воскликнул старик, сплеснув руками. — Да как ты это, сын мой любезный, попал в солдаты?

Емельян рассказал свое приключение в Москве.

— Ах, горе, горе! — повторял старик, утирая слезы. — Недаром у меня сердце ныло! Либо ты положишь свои косточки на чужой стороне, либо я не дождусь тебя. Нет, нам уж не увидеться с тобой на белом свете. Простимся, дитятко!

Старик прижал к своей груди голову сына и горько заплакал.

— Вздумалось же тебе, дитятко, летать по-журавлиному! — продолжал он, всхлипывая. — Погубил ты свою головушку!

— Не отчаивайся, родимый батюшка! сам царь изволил говорить со мною, велел просить твоего благословения, без того-де в полк меня не примет, и сказал: «За Богом молитва, а за царем служба не пропадают!»

— Его Царское величество говорить изволил с тобою? — сказал пономарь, взявшись за бороду. — Господи, твоя воля!

— И пожаловал мне рублевик на дорогу.

Старик Архип, вдруг перестав плакать, подошел к полке, на которой стояли иконы, взял образ Николая Чудотворца и благословил сына.

— Молись Богу, дитятко, и служи батюшке-царю верой и правдой: Господь не оставит тебя!

Они крепко обнялись.

Неизвестно, растрогало ли пономаря положение Емельяна или же возродилась в нем надежда определиться при дворцовой церкви по ходатайству будущего зятя, уже удостоившегося говорить с царем при самом вступлении в службу; только он вдруг, оборотясь к Архипу, сказал:

— Дай Господи, чтобы сын твой скорее из похода воротился: тогда как раз и свадьбу сыграем, коли он не раздумает.

— Да разве ты, Савва Потапыч, уж не хочешь выдать дочку замуж за другого жениха? Бог весть, когда сын-то из похода вернется? Не долго ли тебе ждать будет?

— Подождем, дело не к спеху! Дочке-то моей и семнадцати лет нет: еще не состареется. Притом, и то сказать, что она про другого жениха и слышать не хочет. Пытал я и бранить ее, и стращать, и уговаривать — плачет, да и только. Сын твой, вишь, больно ей приглянулся. Однако ж пора мне домой; уж ночь на дворе. Прощения просим, Архип Иваныч! Простимся, Емельян Архипыч! Чай, мы уж не увидимся с тобой перед походом.