Пономарь обнял Емельяна и поцеловался с ним три раза. Емельян начал также сбираться в дорогу.

— Да разве ты, родимый, не ночуешь у меня?

— Нельзя, батюшка — царь отпустил меня на срок. Боюсь опоздать. Теперь же надо в дорогу пуститься.

— Хоть бы одну ночку еще ночевал ты у меня!.. Ну да делать нечего! И завтра мне не легче будет с тобой расстаться!

Старик подошел к своему сундуку, вынул оттуда все свое богатство — мошну, наполненную медными деньгами — и отдал сыну. 

— Прости, дитятко! Благослови тебя, Господи! — продолжал он дрожащим голосом, всхлипывая.

— Прости, прости, родимый батюшка! — воскликнул Емельян, бросаясь в объятия отца.

Долго они обнимались, не говоря ни слова, и слезы катились у обоих из глаз.

Пономарь, глядя на них, вздыхал из глубины сердца и гладил рукою свою бороду.

— Да не через наше ли село тебе путь лежит? — спросил он Емельяна.

Тот кивнул головою в знак утвердительного ответа.

— Так я тебя довезу до села; у меня ведь телега здесь.

— Благодарствую!

С пономарем вышел Емельян за ворота и сел в телегу. Старик Архип еще раз обнял сына.

— Ну, матушка! — закричал пономарь, стегнув лошадь.

Она поскакала, и колеса телеги подняли пыль по дороге. Долго еще старик Архип стоял у ворот и смотрел на удалявшегося сына, который издали ему кланялся. Наконец телега скрылась за лесистым пригорком. Архип все еще не отходил от ворот и слушал постепенно слабевший топот лошади, покуда этот однообразный звук, казавшийся ему прощальным голосом сына, не исчез в отдалении.

Прошло около девяти месяцев и наступил сентябрь. Тридцатого числа народ толпился на московских площадях и улицах, в особенности же у Всесвятского Каменного моста, с которого Петр Великий сел с войском на суда, отправляясь в первый азовский поход. При входе на мост возвышались триумфальные ворота. На одной стороне их стоял Марс на подножии с мечом в правой руке и со щитом — в левой; у ног его лежали татарский мурза и два скованные татарина. На другой стороне ворот, на таком же подножии, поставлен был Геркулес, державший в руках палицу и оливковую ветвь; у ног его лежал азовский паша и два турка в цепях. Ворота были украшены коврами из парчи с золотыми кистями, шелковыми обоями, литаврами, оружием и знаменами; наверху сидел двуглавый орел, увенчанный тремя коронами; под сводом ворот висел венец из лавровых ветвей. Сверх того на них были изображены суда, приплывшие к Азову, и начертана надпись: «Бог с нами, никто же на ны!» С правой и с левой стороны ворот возвышались две пирамиды, увитые зелеными ветвями. На одной было написано: «В похвалу храбрых воев полевых!»; на другой: «В похвалу храбрых воев морских!» От этих пирамид вдоль моста стояли огромные живописные картины, украшенные вместо рам лаврами. На одной изображалось сражение с татарами и приступ к Азову; на другой — морское сражение и Нептун с трезубцем и веслом на морском чудовище. Перилы моста покрыты были персидскими коврами. В разных местах города и около триумфальных ворот стояли ряды стрельцов, не бывших в походе, с ружьями и пушками.

Весть о взятии Азова и приготовлявшемся торжестве привлекла в Москву множество жителей из окрестных городов и деревень. В числе этих пришельцев находились отец Емельяна, пономарь Савва с дочерью и плотник Филимон, жених и кораблестроитель.

— Скажи, пожалуйста, Савва Потапыч, что это за воин и что за мужик с палицею у ворот стоят? — спросил Архип пономаря, указывая на Марса и Геркулеса.

— Один, должен быть, богатырь Еруслан Лазаревич, а другой — богатырь же Илья Муромец, который тридцать лет сиднем сидел; а под ногами их бусурманская нехристь валяется.