|
За каретою на белом коне следовал боярин и воевода Алексей Семенович Шеин с саблею в руке, в русском боярском кафтане из черного бархата, унизанном драгоценными каменьями и жемчугом. На шапке его развевалось белое перо; седая борода закрывала грудь его до половины. Боярина окружали шесть всадников с обнаженными палашами и сопровождали завоеводчики , дьяки и боярские дети его полка. Когда он подъехал к триумфальным воротам, то гений и на него навел свою длинную трубу и произнес стихи, в которых восхвалялось его мужество при взятии Азова и прославлялись победы над турками и татарами. Четыре вестовые пушки, стоявшие у ворот, грянули, и раздалась пальба из всех стрелецких орудий, звон на всех московских колокольнях, загремели трубы, литавры и барабаны при громких восклицаниях народа.
— Ура! — кричал старик купец со слезами на глазах от восторга. — Илья Иваныч! — заметил молодой купец, — ты, видно, забыл, что у тебя горло болит. — Теперь зажило!.. Ура! Ура!.. Ванюха! — продолжал он, обратясь к своему приказчику. — Громче кричи, простофиля, не жалей горла! Ура! Вслед за боярином солдаты влекли по земле шестнадцать турецких знамен. Потом шел пленный мурза Аталык; руки его были связаны шелковыми платками. За ним ехал генерал Головин, сопровождаемый шестью всадниками с обнаженными палашами. — Преображенцы! преображенцы идут! — раздался говор в народе, и вскоре приблизились к воротам стройные ряды Преображенского полка, предводимые самим государем в капитанском мундире. Народ, увидев царя, шедшего перед полком в виде простого офицера и предоставившего всю честь триумфа не себе, а войску и военачальникам, приведен был в неописанный восторг и умиление. Оглушительные восклицания, подобно длинному перекату грома, потрясли воздух. Старик купец плакал от радости, устремив на царя глаза, в которых живо выражались преданность и удивление. Он чуть не прыгал на месте, усиливался изъявить криком свои чувствования, но голос от сильного душевного движения ему изменял. Толкая в бок своего приказчика, он знаками побуждал Ванюху кричать сильнее, несмотря на то, что последний, приложив руку к щеке, и без того так усердно горланил, что за версту можно было бы услышать его восклицания и счесть за мычание холмогорского быка. Петр Великий, проходя мимо крикуна, невольно оглянулся и не мог удержаться от улыбки. За Преображенским полком следовал Семеновский. Старик Архип с сильным биением сердца в каждом ряду солдат, проходившем мимо него, отыскивал глазами своего сына и, не находя его, печально повторял: — И в этом ряду нет его, родимого! Чем более проходило рядов, тем более усиливались в сердце старика страх и беспокойное ожидание. Эти же чувствования гораздо сильнее волновали еще другое сердце — сердце Анюты, хотя стыдливость и принуждала ее с величайшим усилием скрывать свое волнение. Наконец, приближается последний ряд солдат Семеновского полка. Нет и в нем Емельяна. — Знать, он убит, мой родимый! — воскликнул горестно старик, посмотрел на небо, перекрестился и горько заплакал. — Что это, дочка, ты так побледнела, что с тобой сделалось? — спросил пономарь Савва. — Мне жаль Архипа Иваныча! — отвечала Анюта дрожащим голосом и также заплакала. Пономарь начал утешать старика. — Сердце мне вещало, — сказал последний, рыдая, — что он положит свои косточки на чужой стороне! И на могилке-то его мне не удастся поплакать! В это время провезли в телеге изменника Янсона, выданного турками. Он одет был в турецкое платье и стоял под виселицею, на которой было написано: «Сей злодей четырекратною переменою закона изменил Богу и всему народу!» За ним шли стрелецкие полки. Генерал Гордон с Бутырским полком заключил шествие. У триумфальных ворот Гордону оказана была такая же честь, как и боярину Шеину. |
