– Он как торгует – граммами, унциями? – спросил Пикатта.

– Унциями, – быстро ответил Дэррелл. – Но белым он не продает. А то я бы и сам был не прочь.

Итак, оба детектива рванули на поиски этого черномазого подонка, а Дэррелл рванул в Сент-Огастин. Он уже выезжал за Веро-Бич, когда бешеное верчение его мозгов замедлилось настолько, что он вспомнил: Томми Тинкера прикончили в Новом Орлеане еще в восемьдесят седьмом. Ненадолго Дэррелла охватила паника, однако ему даже не пришло в голову вернуться или позвонить шефам по телефону. Он заглотал еще три таблетки и нажал на педаль. Вскоре фургон летел вперед с такой же скоростью, с какой стучало его сердце, и жизнь казалась безоблачной.

Конгрессмен Дилбек пришел в относительную форму как раз вовремя, чтобы успеть на ответственное мероприятие, посвященное сбору средств на его избирательную кампанию. Он оклемался настолько, что сумел одеться без посторонней помощи, побриться и причесаться. Макияж сделал почти незаметным синяк, который уже начал приобретать зеленоватый оттенок.

Эрб Крэндэлл доставил конгрессмена в отель и не отходил от него весь вечер. Обед был отлично организован, речи выступавших прямо-таки ласкали слух. Особенно отличился сенатор Мойнихэн, ранее никогда не встречавшийся с Дилбеком и потому не имевший о нем малоприятных воспоминаний.

После десерта Дилбек сам поднялся на возвышение для выступлений и проговорил целых одиннадцать минут, умудрившись ни разу не повториться. Он старался как мог, расточая комплименты и похвалы тем из своих коллег, голоса которых имели решающее значение для поддержки существующих цен на американский сахар, а про себя молился, чтобы его дифирамбы размягчили их сердца и стерли из их памяти прежнюю неприязнь и обиды. В конце концов, не так уж часто этим, в сущности, не столь уж значительным политическим деятелям приходилось слышать, как их сравнивают с Рузвельтом и Кеннеди! Крендэлл сказал, что другие конгрессмены, похоже, действительно растроганы, и Дилбек надеялся, что так оно и есть: ведь он выложился до конца.

Потом он переходил от стола к столу, выражая гостям, делавшим взносы, свою глубокую и искреннюю благодарность. Обычно Дилбек обожал находиться в центре внимания, но этот вечер был для него пыткой: он нечетко, словно бы размыто, видел левым глазом, а в ушах гремел целый оркестр железных барабанов. И несчастный конгрессмен держался только тем, что мысленно повторял заповедь Крэндэлла: каждое рукопожатие стоит тысячу долларов.

У самого дальнего столика с Дилбеком поздоровался плотный румяный человек с бегающими, несколько навыкате глазами, одетый словно на похороны. Представившись адвокатом, он познакомил конгрессмена с сурового вида молодой женщиной, отрекомендовав ее как свою кузину; Дилбек и правда заметил некоторое семейное сходство.

– Вы не помните меня? – спросил адвокат.

– Определенно ваше лицо мне знакомо, – без особого вдохновения соврал Дилбек.

– Сан-Франциско. «Мондейл Экспресс», – подсказал адвокат.

– Ax да, конечно, конечно. – На самом деле Дилбек не помнил ровным счетом ничего, поскольку большую часть времени провел тогда у стойки стрип-бара Кэрола Доуда, деля все свое внимание между выпивкой и голыми танцовщицами. – Я встречался с Фритцем недели три назад, – наугад брякнул он.