– Все это пустое тщеславие, – сказала она, наблюдая, как Флори расчесывает каждый локон и, свернув, закрепляет на макушке. – Это всего лишь волосы. Не стоит слишком заботиться о том, как они выглядят.

Флори встретилась с ней взглядом в зеркале и, вытащив изо рта шпильку, сказала:

– Почему нет, леди Сара? Вы ведь следите, чтобы на вашем платье не было пятен и чтобы перчатки были чистыми. Почему тогда не заботиться о состоянии волос? Женщинам полагается заботиться о таких вещах. Иначе Господь нарек бы нас мужчинами.

– О, но тогда у нас было бы больше власти, – сказала Сара. – Мы могли бы выступать петухами и кукарекать от души, говорить и делать все, что вздумается.

Флори не комментировала это замечание, оно и к лучшему.

Почему она заговорила об этом с горничной? Возможно, потому что Флори ее единственная наперсница. Мать больше не могла разговаривать. Значит, с горничной поговорить можно просто от одиночества.

Какой абсурд. У нее нет времени на одиночество. Особенно сегодня утром. За время ее отсутствия в Чейвенсуорте накопилось много дел.

Сара поблагодарила Флори и, вооружившись карандашом и тетрадью, вышла из комнаты. На лестничной площадке она взялась рукой за перила и медленно пошла вниз. Пальцы ощутили, что воск, делающий поверхность дерева гладкой и теплой, лежит неровно. Она отметила про себя, что нужно обсудить это с экономкой. На некоторых рамах висевших на стене портретов скопилась пыль, это она тоже заметила.

В Чейвенсуорте было столько красот, так много невиданных вещей, можно восхищаться весь день. История ее семейства висела на стенах, хранилась в шкафах с фарфором. Наследство, для которого она рождена, было в каждом портрете, в засушенных цветах, в книгах, выстроившихся в библиотеке.

Сара кивнула юной горничной, усердно чистившей ступеньки на нижней площадке лестницы.

– Доброе утро, Абигейл. Как твой зуб?

Девушка улыбнулась, открыв дырку на месте злополучного зуба.

– Кузнец выдернул его, леди Сара. Еще немного болит, но уже не так.

Она потрепала девочку по плечу.

– Найди миссис Уильямс и скажи ей, что я велела дать тебе гвоздичного масла. Прикладывай к десне утром и вечером, и тебе вскоре будет значительно легче.

Девушка кивнула и продолжила работу.

Сара вошла в Желтую столовую, маленькую семейную комнату, где всегда завтракала, и кивнула помощнице кухарки. Девочка, присев в реверансе, вышла в кухню, тут же вернулась с горячим чайником и поставила его на буфет.

Завтрак был подан так, как полагается в Чейвенсуорте и как было заведено ее матерью.

Буфет был накрыт вышитой скатертью. В приятном порядке были разложены ножи, вилки, стояли солонки, масленки, подставки для яиц. В кувшинах были налиты молоко и сливки. На трех блюдах с подогревом лежали сосиски и мясо. Рядом с чайником стояла корзинка с тостами, булочками и хлебом.

Как странно, что ей не хочется есть. Сара хотела спросить, не видел ли кто ее мужа, но не рискнула задать этот вопрос слугам.

Отломив кусочек тоста, она налила себе чаю и подошла к столику у окна. Открывавшийся вид воплощал красоту Чейвенсуорта и величественность поместья. Внизу, казалось, простирались в бесконечность шестьдесят акров лаванды. За ними виднелся густой лес, теперь одетый в весеннюю зелень.

Нужно попытаться определить местонахождение ее мужа. В двухстах комнатах Чейвенсуорта легко потеряться. Возможно, мистер Эстон, то есть Дуглас, проголодался. Обязанности хозяйки Чейвенсуорта вытеснили всякое раздражение.

Несколько раз откусив от тоста, она покончила с завтраком. Кивком показав лакею, стоящему в коридоре, что закончила, Сара направилась в комнату матери.

В холле она поправила лиф платья, расправила воротник и, приподняв юбки, осмотрела ботинки.