— Седьмой! Живее! — слышит дед и заорал так, что собака присела от неожиданности:

— Нет! Клавдя! Не смей!

— Тебе чего тут надо? Не глазеть! — прикрикнул охранник, подталкивая бабу в вагон.

— Отставить! Начальник охраны, ознакомьтесь! Это для вас! Вычеркивайте из списка. Да, Абаеву! Вот документ. Ее документы верните. Самой. Мне они не нужны. Продолжайте… — вывел Клавдию из живого коридора чекист, посланный начальником.

Баба смотрела на отца, не веря своим глазам.

— Пошли домой, — взял Георгий за плечо и отвернул ее лицо от вагона.

— Вас отвезти? — предложил водитель машины из госбезопасности.

Женщина вцепилась в отца так, что у того рука заныла.

— Нет! Сами! Не надо! Не хочу, — полились слезы ручьями по щекам.

— Охолонь, Клавдя. Почитай, у черта с зубов выскочила! Знамо дело, долго жить будешь! — пытался шутить старик. — Держись, Клавдя! Нынче баста! Никто не могет в нашу сторону перхать. Заступную бумагу имеем! Секешь? Вот и закинь реветь. Нехай они нынче подле нас зубами клацают. Близко, а хрен возьмешь! Я им защитный документ — в зубы! Так-то! Руки коротки нас хватать!

Клавдия еле шла, опираясь на руку отца. Она верила и не верила, слушала и не слышала, сон или явь? Где что? Все перемешалось…

— Не волоки ноги! Ты нынче гордо станешь ходить. И ни единый пес в твою сторону брехать не станет.

— Отец! Это правда? Я домой иду? Или мне все снится?

— Иди, детву успокой, — отворил старик калитку и впервые не закинул ее на крючок. Клавдия оглянулась.

— Не трясись, дочуха! Будет с нас! Отпужались всего! Вот! Читай! — протянул ей официальную бумагу, какую вез из Москвы, берег, как жизнь, последнюю надежду и радость.

Клавдия читала, перечитывала, смотрела на конверт, на письмо, на отца, и только теперь до нее дошло, что, не будь этой бумаги, ее судьба сложилась бы совсем иначе…

Дети, завидев из окон мать, мигом во двор выскочили. На смех сил не хватило. Молча облепили, ухватив за руки мать и деда.

Не могли они уснуть в эту ночь. Все вскакивали, подходили к матери, к Георгию и, убедившись, что дома они, никто их не забрал, не увез, возвращались в постели.

С того дня, как чекисты забрали из дома мать, ребятне перестали сниться добрые сны, со сказками и смехом.

Дети часто кричали во сне, плакали, совсем по-взрослому, от них убежало детство. Оставив взамен недоверчивое взросление, поселилась в детских душах замкнутая отчужденность к каждому, кто даже случайно останавливался у калитки дома.

Они повзрослели сразу. Все трое. В один день. И запомнили его навсегда.

Клавдия, вернувшись домой, рассказала Георгию все, что случилось в их доме в тот памятный день…

— Я уже не думала, что когда-нибудь вернусь в Батуми, не верилось, что увижу тебя и детей. Я простилась с вами и с Борисом. У меня не осталось ни малейшей надежды… Я не спрашивала — за что? Это наивно. Пример Бориса подтвердил, дело вовсе не в виновности. Я поняла большее. Мы живем ложными, надуманными ценностями. А потому растеряли все, право на вопрос, на защиту. справедливость и саму жизнь…

— Так что же стряслось? Растолкуй мне, старому? — перебил Георгий.

— Я не говорила тебе ничего. Но с того времени, как Бориса забрали, я послала много жалоб по инстанциям. Писала и Сталину. Везде, в каждой, обвиняла чекистов в беззаконии. Верила, что разберутся, выпустят. Как и на-ши соседи, думала, что наверху не знают, что творят внизу Наивно все. Это я поняла, когда меня взяли и били не за что-нибудь, а за жалобы, какие им — чекистам — были переданы, чтоб разобрались.