Виктор понял, что отправляют его в зону особого режима, о каких он немало наслушался в этапах и в зоне от фартовых и работяг.

Знал, оттуда на волю из тысяч — единицы выходят. Да и те на свободе долго не живут.

За убийство стопорилы Виктору дали пятнадцать лет. Но первый срок — по политической статье — поглотил второй. Проиграл Ананьев лишь в режиме содержания.

Он знал, что никогда уже не получит писем из дома. Не придут ему посылки. О свиданиях, как и о свободе, мечтать не приходилось.

Одетого в серо-полосатую робу, его втолкнули в барак новой зоны. Номерной. Далекой от жизни и живых.

В полумраке Ананьев нашарил указанную шконку. Сел на нее устало. И услышал рядом с собой тихий стон.

— Кто тут? — вскочил, испугавшись.

— Не трепыхайся. Старик отходит на тот свет. Пора его пришла. У нас никто не задерживается. И ты — не заживешься, — услышал над головой.

Желтое лицо зэка, свесившееся с верхней шконки, было похоже на сушеную дыню, испепеленную солнцем.

— А где мужики? — спросил Ананьев в растерянности.

— На руднике. Скоро будут, — сморщился мужик от приступа болезненного кашля.

— Что это с тобой? — удивился Виктор.

— Сухотка. Так наш клистоправ говорит. Болезнь горла. От частых простуд. Не я один тут перхаю. Иные и того хуже. С кровями. Было, захлебнулся один, ночью. Не сумели остановить. Иные от этого загнулись вовсе. Да и то признать надо, никто больше года тут не канает, — сознался мужик.

— Это почему? — насторожился Ананьев.

— Да потому что рудник у нас такой — особый, военный. Иль ты не знаешь, куда попал?

— Нет. Мне кто доложит? Охрана, что ли?

— Тебя одного привезли? — изумился человек.

— Да нет. Везли много. Но их вчера выгрузили в другой зоне. А меня — сюда.

— И никто ни словом не обмолвился, куда тебя всадили?

— Нет. Никто не знал, наверное.

— Да эту зону все знают. Их не так уж много. Ну и тебе брехать не стану. Эта зона — урановая. Понял, нет? Уран тут добывают. На атомные бомбы. Влипнуть сюда — хуже чем под вышку загреметь! Медленно сдыхать будешь. Как все мы. Отсюда на волю дороги нет, — закашлялся мужик. И, схватившись за грудь двумя руками, пытался преодолеть удушье.

— Не сухотка у меня. Я знаю. Рак. Слышал о нем что-нибудь? — спросил Ананьева, едва дыхание выровнялось.

— Слыхал кое-что, — признался Виктор.

— А я про него доподлинно знаю. Собственной шкурой испытал. Понял? Тебе тоже предстоит это. И через год не лучше меня станешь. Все тут такие. Только каждый этот рак по-своему схватил. У одних — голова, желудок, кровь. Другие — горло потеряли. Из него и жизнь уйдет. Никого погибель не минует.

— За что же так? — опустились плечи Ананьева.

— За все, в чем был и не был виноват, — зашелся мужик в кашле и откинулся на подушку.

— А что, защиты нет никакой? — тронул его за рукав Виктор.

— Есть одна — могила…

— Тьфу ты, черт, — выругался Ананьев.

— Чего хочешь? Какой защиты и от кого? Ты слышал о Мангышлаке? Так вот наш рудник мощнее будет. Запасов больше. А защиту, не знаю, о чем говоришь…

— Господи, помоги отойти. Прими душу на покой и покаяние, — донеслась до слуха тракториста мольба старика.

— Сколько ж лет ему?

— Четвертной…

— И уже стариком его считаешь?

— А ты как думаешь? Он здесь дольше всех продержался.