Пегги достала из сумочки чек, положила его на стол и разгладила рукой. Ирландец, она и молодой англичанин, сидевший по другую руку от Пегги, уважительно поглядели на бумажку.

– Еще бы! Вот это действительно мило с их стороны. Мое драгоценное сокровище. Половина куска, как говорят у них в Америке.

– Пятьсот фунтов куда больше, чем половина американского куска, и иметь их весьма приятно, – согласился молодой ирландец. – Но назвать это сокровищем, извините меня, вряд ли можно. В наши дни – тем более. И все же… без обложения налогами… в этом отношении мы даже впереди Америки. И что вы с ними сделаете?

– Ох, я сама уберусь в Америку и постараюсь устроиться в киноиндустрию – в киношку, как там говорят.

Молодой ирландец неодобрительно покачал головой.

– Вы имеете в виду телевидение? – сказал он. – Фильмы, они passes, вульгарны, vieux‑jeux, старье.

– Не имею я в виду телевидение. Я имею в виду именно фильмы! – твердо сказала Пегги.

– Но послушайте… – воскликнул ирландец и принялся весьма красноречиво защищать свои взгляды.

Пегги слушала его спокойно и внимательно, но когда он кончил, сказала:

– Вы верны своим нанимателям, и все же я имею в виду именно фильмы.

– Но вы хоть кого‑нибудь там знаете? – спросил он.

Пегги начала было цитировать длинный перечень своих дядей и кузенов, однако молодой ирландец тут же прервал ее:

– Нет, я говорю о ком‑нибудь внутри самой отрасли, в самом Голливуде. Понимаете, хотя пятьсот фунтов и симпатичная сумма, но там вы на нее долго не продержитесь.

Пегги пришлось признать, что, насколько ей известно, никто из ее родственников в кинопромышленности не завязан.

– Что ж… – начал ирландец. Но именно в этот момент молодой англичанин, который уже давно приглядывался к Пегги, хоть и молчал, вдруг вклинился в разговор:

– Вы это серьезно – насчет кино? Там, знаете ли, очень суровая жизнь.

– А может быть, я буду лучше подготовлена к легкой жизни, если немножко постараюсь, – ответила Пегги.

– Весь Голливуд битком набит будущими звездами, которые пока что вынуждены принимать шляпы в гардеробах.

– И кое‑кем, кому этого делать не пришлось, – смело парировала Пегги.

Молодой человек погрузился в задумчивость, но тут же вернулся к теме разговора.

– Слушайте, – сказал он, – вы вряд ли хорошо представляете себе, что вас ждет и во сколько это обойдется. А не лучше ли вам попробовать пробиться в английскую кинематографию и уж ее превратить в плацдарм для дальнейшего наступления?

– А это разве легче?

– Возможно. Случайно я знаком с одним режиссером.

– Ну‑ну, – вмешался ирландец, – такой способ ухаживания давно ходит с бородой…

Англичанин игнорировал реплику.

– Его имя, – продолжал он, – Джордж Флойд…

– О да! Я о нем слышала, – сказала Пегги с явно возросшим интересом; – Это он сделал в Италии «Страсть на троих», да?

– Тот самый. Я могу представить вас ему. Конечно, я абсолютно ничего не в силах гарантировать, но из того, что он говорил вчера, я делаю вывод, что, возможно, вам стоило бы с ним познакомиться, если у вас есть желание.

– Ну еще бы! – воскликнула Пегги с восторгом.

– Э… послушай‑ка, старина… – начал другой юноша, но англичанин решительно повернулся к нему:

– Не будь идиотом, Майкл! Разве ты не видишь, как складно все получается? Если Джордж Флойд возьмет ее, то это будет значить, что «Попьюлэр Амальгемейтед Телевижн» раскопала новую звезду экрана.