Женщина помедлила, с презрительным равнодушием (так ему тогда казалось) глядя на выходки своего «имущества», потом вернулась и недовольным голосом поинтересовалась:

— В чем дело?

— Не сдвинусь с места, пока ты не скажешь, куда мы идем и зачем, — объявил Андрет и почувствовал мгновенный прилив гордости — сложить такую фразу на малознакомом языке в его теперешнем состоянии было большим достижением.

Женщина, поморщившись, объяснила:

— Совет позволил храму Тишины забирать себе тех пленников, которые попытаются свести счеты с жизнью. Моя богиня считает, что любой человек имеет право на достойную смерть.

Андрет почти ничего не понял из этой речи, но она позволила ему немного отдохнуть в тени и набраться сил для следующего рывка. Потом он подумал, что смерть под лошадиным водопоем едва ли можно счесть достойной. Здесь его вряд ли оставят в покое, а женщина, кажется, посулила ему отдых. И он вновь поднялся на ноги.

Наконец они оказались перед Храмом — вернее, перед выходящей на улицу каменной стеной, за которой скрывался обычный дом — несколько комнат, составленных прямоугольником, с дверями, выходящими во внутренний двор к бассейну и четырем деревцам. Женщина повела Андрета в одну из полутемных задних комнат, молча дала ему кувшин с водой и медный таз, он вновь напился и умылся, и она знаком велела ему сесть на лежащую на полу перину. Сама она устроилась на сундуке в углу.

— Ну что? — спросила она, когда Андрет перевел дух. — Ты все еще. хочешь умереть?

— Да, — ответил он, не успев подумать.

Потом все же задумался — здесь в темноте и прохладе это было проще, чем на пыльных раскаленных улицах. Честно попытался представить себе, как ему жить дальше, что делать и как устраиваться, понял, что податься ему некуда, рассчитывать не на кого и не на что, а самое главное, нет ни сил, ни желания снова выбираться из того дерьма, в которое с завидным постоянством загоняла его жизнь, и повторил еще раз, уже уверенно:

— Да.

Женщина пожала плечами, сняла с полки кувшинчик и чашу, налила на дно немного темной тягучей жидкости, разбавила водой и протянула чашу Андрету. Ее безобразное лицо оставалось совершенно равнодушным — кажется, для нее это была просто работа, исполнение воли богини, ничего личного. Но Андрета такая ситуация совершенно устраивала. Он выпил все до дна и, уже не обращая никакого внимания на женщину, лег на перину и закрыл глаза.

Он очнулся ночью от страшной рези в животе. Почему-то ему очень не хотелось испачкать перину и пол, и он пополз в кромешной тьме, разыскивая на ощупь хоть какой-нибудь сосуд, наткнулся на давешний таз и избавился от содержимого желудка. Потом вновь пополз к тюфяку, нащупал кувшин, напился и снова провалился в темноту. Через некоторое время все повторилось в точности с той лишь разницей, что было уже утро, и на поиски таза и кувшина ушло гораздо меньше времени и сил. Следующие несколько дней он так и жил от пробуждения к пробуждению, каждый раз в глубине души надеясь, что больше не проснется. И каждый раз эта надежда оказывалась тщетной.

Днем за ним присматривали две женщины. Одна, средних лет, с недовольно поджатыми губами, молча убирала за ним всю грязь, но не желала лишний раз бросить на него взгляд. Другая, юная, с тонкими светлыми волосами и печальными серыми глазами, одетая побогаче первой, несколько раз пыталась с ним заговорить, но на языке Венетты. Он не понял ни слова, и был этому даже рад. Меньше всего он сейчас нуждался в сочувствии, молчаливое презрение старшей женщины устраивало его гораздо больше.

(Уже много позже Ксанта говорила об этих двоих так: «Ингольда — моя соседка и помогает мне с тех самых пор, как я здесь поселилась.