Я бы мог свести его к девицам на Вестебро, девицам в коротких юбках, с исколотыми венами.

Они бы ему не отказали, они и с ротвейлером трахнутся, если заплатишь. Нет предела унижению, нет ничего такого, что бы они ни сделали ради дозы. Но я так не могу. Первый раз это не должно случиться на парковке.

Мы в новом подвале, недалеко от железнодорожного моста: розовые стены, плохая вентиляция. Запах спермы, пота и сигарет. Я не был здесь раньше, но многократно проходил мимо одинокого красного фонаря, освещающего жалюзи в витрине. Блондинка говорит, свободных нет, по крайней мере сегодня вечером. Все забито, но по глазам я вижу, мне бы дала; они не хотят именно Ивана. Черного Ивана. Ее силиконовые сиськи выглядят такими потасканными, кажется, что в них отложил яйца какой-то зверь и эти яйца в любой момент могут проклюнуться.

Мы идем дальше.

Нам уже не до жиру, найти бы хоть кого-нибудь, кто деньги возьмет и не будет таращиться на Ивана как на прокаженного.

Я и правда не думал, что будет так трудно. Разве я затеял бы все это, разве стал бы подвергать его такому испытанию. Я чуть поднял тариф, думал, деньги свою работу сделают, как всегда. Знавал я когда-то девчонку, мать которой забрала ее из учреждения для подростков из неблагополучных семей. Ей было тринадцать или четырнадцать, мать — старше раза в два. И вот она пришла, любящая мать, заполнила анкеты, все подписала, и вот впереди — вечер пятницы и субботние развлечения. Мать работала сама, ей сделали несколько предложений, хороших предложений: куча денег за double act, шоу мамы и дочки; дочка может пока поработать ртом и руками, пока не станет постарше; никакого жесткого секса, ни боже мой, она же все-таки ее дочка.

Когда я последний раз с ней встречался, она практиковала все. Жесткий секс, мягкий секс, за ваши деньги — все, что угодно.

Ранним утром я проводил Ивана домой, к его спальнику. Он совсем тихий. Мы еще попробуем, говорю я. В другой раз, приоденем тебя, помоем, побреем. Он не хочет, это же шлюхи, говорит он. Не могу не признать его правоты. Он говорит, что не хочет иметь дела с грязными шлюхами.

Я понимаю. Самое большое унижение — не продавать секс. Самое большое унижение — когда тебе отказывают в возможности его купить.

32

Я лежу с тобой, малыш. Накрываю тебя одеяльцем. Это сон, я знаю, сон, но это не помогает.

Я накрываю тебя одеяльцем. Мы лежим тут.

Одеяло защищает нас от холода.

Уютно так лежать,

вдвоем, мы согреваем друг друга под одеялом.

Ты такой тихий. У тебя еще глаз нет.

Там, где они должны быть, на твоем лице дыры.

Но так уж бывает с маленькими детьми, они появятся. Я укрываю тебя одеялом, укрываю твое лицо до половины.

Ты же всего лишь череп без глаз, с желтоватой шелушащейся кожей.

Цвета вяленой свинины,

которую можно купить для собак в супермаркете. Ты же всего лишь маленький мальчик, твоя кожа еще не стала мягкой.

Это придет.

Ты всего лишь засушенный череп, но тело еще вырастет.

Лежать с тобой вот так под одеялом даже как-то уютно.

Так уж бывает с маленькими детьми.

Как с рвотой и сменой подгузников, немного неприятно, но

ничего страшного, потому что я люблю тебя.

Ты мой младший брат, хотя и не слишком ты приятный.

Я стыжусь своих мыслей, я бы тебе никогда такого не сказал.

Ты слишком мал, чтобы понять, тебя это обидит.

Такое нельзя говорить маленьким мальчикам.

Ты вырастешь. У тебя будут глаза, волосы и гладкая кожа. Мы лежим

под одеялом.

33

Я покупаю Ивану порнуху. По-моему, лучше смотреть на голых женщин и дрочить, чем не смотреть на голых женщин. А вдруг это поможет. Я покупаю Ивану много порнухи. В маленьком магазинчике.