— Они хотят, чтобы ты там лежал. Просто лежал…

Мы даем ей возможность попить кофе в молчании.

София снова наполняет чашку и говорит:

— Тове, я думаю, нам лучше позвонить в больницу…

Тове приходит в себя, снова говорит так громко, что можно подумать, будто она обращается к полному залу:

— А вы можете катиться, идите вы оба, вон отсюда, убирайтесь…

— Тове, мы просто хотим… — София замолкает, умоляюще на меня смотрит.

Я говорю:

— Думаю, лучше, если ты вернешься, Тове. Там тебе смогут помочь, Тове.

Когда они пытаются усыпить твою бдительность, то всегда обращаются по имени. Повторяют его. Чтобы контролировать ситуацию. Так только что делала София, и теперь так делаю я. Мы оба испытали это на себе. И не раз.

Тове не отвечает. Снова пьет кофе. Глоток за глотком.

София головой указывает на телефон на стене. Я звоню в справочную, узнаю номер больницы в районе Биспебьерг. Сообщаю им имя Тове. Они знают, в чем дело.

После того как за Тове приехала машина; после того как они истратили все доводы, вежливо попросили, а под конец под белы руки увели, а она кричала, визжала, только после этого мы с Софией ушли в комнату. Мы лежим на ее кровати, ее рука у меня в штанах. По большому счету рефлекс, такое вот приветствие.

Я слишком устал, чтобы реагировать.

Сначала я решил, что она обиделась, но тут она улыбнулась. Я закрыл глаза, чувствую, как ее рука гладит мои ершистые волосы. Думаю: если бы у меня была бабушка, наверняка она так бы и делала, укладывая меня спать. В доме пахло бы пирожками, на бабушке — фартук с цветочками. Мне это не нравится, но я уже отключаюсь. Прежде чем уснуть, я успеваю пожелать, чтобы присутствие Софии прогнало мои грезы.

34

Амагер-Странд, мы едем в автобусе. Иван иногда бывает здесь, это место напоминает ему о детстве. О мороженом на пляже. О папе, о маме. О сэндвичах на солнцепеке и потных колбасках, от которых желтели пальцы. Иван бывает здесь, находит местечко в тени и спит, пока народ не расходится по домам. Обычно на пляже хватает бутылок, чтобы насобирать на обратный билет. А то он пешком идет, а деньги тратит на еду.

Мы в автобусе, Иван смотрит на меня. Спрашивает:

— Почему девушкам нравится, когда им между ног суют бутылку?

— Я сильно сомневаюсь, что им это нравится.

Внимание Ивана снова рассеивается. Если посмотреть в окно, наверняка увидишь там девушку. Мы приехали.

Многое изменилось с тех пор, как я был здесь с Кемалем, он как раз машину купил. Мы катались, слушая урчанье мотора. Здесь была форменная помойка вкупе с предприятиями тяжелой индустрии. Снимаем ботинки, идем по песку. Люди сидят семьями. Много молодежи.

Садимся, кругом народ. Отсюда видно Швецию. Мост до Швеции. Двадцать ветряных мельниц в воде. Считаю эти мельницы, чтобы убить время.

— Мы ненадолго, Иван.

Я здесь только потому, что мне до сих пор не по себе от этого нашего похода по шлюхам.

Он снял футболку. Кожа на теле белая, по контрасту с руками. На груди, плечах, под мышками — черные волосы. Не то чтобы много, но хватает, чтобы подчеркнуть, какой он бледный. Почти серый.

Рыжеволосая дистрофичка отпускает двух белых борцовых собак поиграть на берегу. Это же Амагер. Она кричит: Самсон, прекрати, Самсон. Он заинтересованно обнюхивает маленькую девочку. И бежит дальше, описывая большой круг. Самсон, кричит она.

На солнышке от моей повязки начинает попахивать тухлятиной.

Иван чешет руку:

— А правда, что девушкам нравится, когда это происходит по-настоящему, так…

— Как?

— Жестко… Так, что даже больно, и они кричат и все такое.