Иван останавливается посреди предложения. Длинная театральная пауза. Когда я поднимаю глаза, то вижу, что он спит.

Я звоню брату из телефона-автомата. Долго жду.

Я не чувствую руки.

Проходя по коридору, хочу постучать в дверь Софии, но останавливаю себя.

Хорошо бы она сама открыла.

35

Мы прошли полки с коричневыми керамическими пепельницами, деревянными слониками, книжонками с названиями типа «Ангел смерти», «Безмолвный свидетель», «Смерть на обед». Иван отодвигает оранжевую в цветочек шторку примерочной, на нем темные брюки со стрелками и голубая сорочка. Мы в секонд-хенде.

Я прошу его поднять рубашку, тазобедренные кости выпирают, будто указуя на меня, брюки сползают, выставив на обозрение грязное белье. Я прошу продавщицу найти брюки поуже в поясе. Очень узкие. Она явно собирается сказать, что не сможет нам помочь, на лице, украшенном очочками на шнурочке, уже написан отказ, но потом поворачивается и выходит в подсобку. Возвращается с тремя парами штанов, вешает их мне на руку. Отправляю Ивана обратно. Когда он выходит из примерочной, на его лице играет улыбка: он счастлив, штаны подошли. О том, что это за одежда, он не задумывается. Брюки совсем новые, практически не ношенные. Только больным раком и СПИДом подходит такой маленький размер. Молодой мужчина в одежде мертвого мужчины. Но Иван улыбается, и я покупаю ему все три пары. Их кладут в большой пакет вместе с двумя рубашками, футболкой и тремя парами трусов.

Мы сидим на скамейке, у Ивана на коленях пакет, он сжимает его, будто кто-то может наброситься и похитить добро. Рассказывает мне о городке, в который они ездили раза два в год, о другом его доме — доме бабушки и дедушки. О крошечном городке, где у них был собственный огородик с картошкой, луком, помидорами. Бабушка в переднике, дедушка с ножом и деревянными фигурками. Чаще всего они приезжали туда летом, когда дела у отца шли ни шатко ни валко, никому летом не нужны фильмы о сочащихся ранах, ожогах, затруднениях мочеиспускания, правильном уходе за ушными проходами у грудничков.

Раз в год, в конце августа, как помнится Ивану, на улицах городка собирались люди. И минут тридцать толпой шли за город. Старики, молодежь, держась за руки, и дети, куча детей, они шли в близлежащие поля, где уже стояли полевые кухни для рабочих. Эта традиция существовала, сколько Иван себя помнит, сколько он ездил в этот городок.

Люди отдавали мяснику то, что принесли с собой, то, что у них было. Деньги, хлеб, вино, сыр. И вот он взял свое, дары сложены на полу в его вагончике, карманы полны, и представление начинается. Он закручивает усы, натачивает нож, так что мурашки бегут по коже, и приступает. И теперь цирковые звери умрут. Старые звери, которые больше не могут веселить людей. Больные животные, сошедшие с ума или слишком тупые, чтобы научиться новым номерам. Тюлень, который не мог удерживать мяч на носу, а пытался его съесть, каким бы тот ни был большим, он все равно пытался его проглотить. Цирковая собака, у которой течка продолжалась круглый год, и она кидалась на всех и вся, пугала детишек. Лошадь, не желавшая бегать по кругу, только прямо или по квадрату, если ее били палкой. Много животных, невиданных ранее животных. Сегодня они умрут.

Я говорю ему: я тебе не верю. Он кивает, опускает глаза. Он понимает. Он и сам себе не верит, уже не уверен, воспоминания ли это или фантазии, приходившие в его голову леденяще-холодными ночами, когда он, умирая от голода, валялся на своем спальнике. Он говорит, что помнит животных из цирка, помнит жирафа, которому отрезали шею и он пробежал полкруга, прежде чем упал, помнит, как люди ели орешки с солью, а когда он грохнулся, им пришлось спасаться бегством, чтобы не попасть под удар длинной шеи.