Сломаю что-нибудь, это ясно.

Любовничек все еще на песке. Открывает рот:

— Если я еще когда-нибудь…

— Что?

Я пристально смотрю на него, он не заканчивает предложения. Беру пакет, и мы уходим.

Устраиваемся поблизости, в пляжном баре. Девушка из бара говорит, что они только открылись и у них еще нет лицензии на торговлю спиртным, даже пивом. Мы сидим под бамбуковым зонтиком, пьем колу, едим чипсы. Иван спрашивает, не пойти ли нам. Я не отвечаю. Сидим десять, двадцать минут. Полчаса. Сорок пять минут.

И никто еще не пришел. Ни его друзья-качки. Ни полиция. Никто.

Уходя, я спрашиваю Ивана:

— Ну и как идут дела с порнухой?

Сначала он молчит. Повторяю вопрос, я же потратил на эти его чертовы журналы столько денег, что хватило бы на недельный запас пива.

Он проходит четыре-пять шагов, прежде чем раздается очень тихий ответ:

— Не очень.

— Надоели?

— Нет… Не надоели, но…

— Так что же?

— Нет… Я их выбросил.

— Какого черта?

— Мне было не по себе от всех этих…

— Не надо стесняться смотреть порнуху.

— Мне от этого было не по себе.

— Как это?

Он проходит еще пару шагов, потом отвечает:

— И к тому же мне было не по себе.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне стали, ну как бы… мерещиться всякие вещи. Когда на улице попадалась беременная женщина, я сразу видел, как ее имеют сзади большие негры.

Ана, говорит он.

Первый раз у Аны было в подвале. Мы там прятались, когда бомбили город, сидели кучей, вместе с соседями сверху, с соседями снизу, с людьми, которых мы видели в первый раз.

Иван снова говорит. Его монологи меня успокаивают, он не ждет ответа. Лучше, чем телевизор, почти реально. Он говорит: в подвале пахло. Незнакомым запахом, сыростью, а еще страхом. Люди пахнут, когда напуганы.

У тебя хорошая память, говорю я ему. Иван сидит на спальнике, я — напротив, на ящике из-под пива.

Да, я помню. Большую часть помню…

Того парня — парня из подвала.

Он продолжает, как будто я задал вопрос, а он отвечает.

Тот парень. Парень из подвала, парень Аны. Может, лет на пять постарше ее, он ходил с ножом в ботинке и говорил, что если ему попадется чётник… Ана была не такой уж большой, но выглядела старше. Уже тогда у нее были эти темные глаза. Война заставила ее рано повзрослеть.

Зимой они с Иваном спали в одной кровати. Так было надо, чтобы согреться. Он как будто извиняется. Он замечал, как она взрослела, становилась более… женщиной. Это произошло быстро, за зиму. Иногда он из-за этого не мог спать по ночам.

Парень Аны научил ее курить. Его отец служил в милиции, оттуда и сигареты. Ана курила с ним и прятала сигареты, которые он ей давал. На рынке они меняли их на сласти. Иван ел шоколад, леденцы, но ему было от этого не по себе. Он не знал, что такое любовники, но был уверен, что это не здорово.

Иван теребит молнию спальника Рассказывая, он находится где-то далеко, в своей собственной голове, в другой стране.

Он говорит: я помню, как у нее в первый раз началась менструация. Я думал, она умирает. Родителей дома не было, и я плакал, плакал. Я был уверен, что она умирает. Я думал, что, когда у людей идет кровь, значит, они получили пулю и умрут. Я видел подстреленных людей, видел, как у людей течет кровь.