И вот цветы исчезают, луна-парк закрывается, всем пора домой, цвета исчезают.

Все становится черным.

Черным.

Насколько черным?

Очень черным.

Как долго? Я не знаю. Когда глаза вновь открываются, голова болит, и мне трудно подняться. Меня рвало, преимущественно водой, но я этого не помню. Иголка все еще торчит из моей белой руки, как флаг, установленный полярником.

Я спешу убрать свое хозяйство и поставить коробку обратно на шкафчик.

В гостиной Мартин спит перед тестовой картинкой. Времени половина первого ночи.

Рядом с ним — полкуска хлеба с отметинами зубов. Открытый пакет с хлебом лежит на кухонном столе. Ему надо было взобраться на стол, чтобы достать его. Картофель фри и котлеты киснут в озерце, из которого на линолеум капает вода.

Рука не поднимается разбудить Мартина. Отношу его в свою постель, а сам иду чистить зубы. Потом ложусь рядом с ним. Завтра надо рано встать, сходить в булочную и купить ему все, что он любит. Я лежу, уставившись в потолок, прижимая Мартина к себе. Засыпаю не скоро.

2

Он молодой албанец. Мне он нравится. Он никогда меня не бил. И не угрожал побоями. Мы поднимаемся по лестнице, папе нужно зайти к другу, а потом мы пойдем за игрушками, это недолго.

Звоню в дверь. Два раза, он открывает. Долго смотрит на Мартина, затем на меня.

— Заходите.

На диване сидит парень лет девятнадцати-двадцати, курит.

Албанец кивает на него:

— Мой кузен.

Парень на диване улыбается Мартину:

— Привет! Как тебя зовут?

Мне приходится слегка сжать Мартину руку, чтобы он ответил.

— Привет. Мартин.

Ручка Мартина в моей руке становится влажной, ему трудно общаться с незнакомыми людьми.

— Можно мне на минуточку забрать твоего папу? А вы поиграете в «плей-стейшн», — говорит албанец. — На одну минуточку.

Мартин крепко держит меня за руку, не хочет, чтобы я уходил.

— А мы поиграем в «Теккен», — говорит парень на диване и улыбается Мартину. — Можешь выбрать первым.

Мартин, чуть не плача, отпускает мою руку, медленно подходит к дивану и садится рядом с парнем.

Мы с албанцем проходим в комнату, которая была бы спальней, если бы это было домом.

Он прикрывает за нами дверь. На минуточку.

Садится на угол большого письменного стола, смотрит на меня;

— Не стоит его сюда таскать.

— Он будет хорошо себя вести. Он спокойный мальчик.

— Я знаю, что он хороший мальчик. Дело не в этом. Просто не нужно, здесь не место для ребенка. Как ты думаешь, мне бы пришло в голову притащить сюда своих детей? Такие вещи нельзя смешивать. Может, ты об этом и не задумываешься. Но, приводя его сюда, ты делаешь меня скотиной. Дрянной скотиной. Которая накачивает его отца дрянью. Я этого не хочу.

— Мне было некуда его деть. Я…

— Он отличный парень, вопрос не в том. Просто больше так не делай, не следует смешивать такие вещи. У меня в машине детское кресло. Надо мной смеются. Так что приходится мне быть жестче жесткого, круче крутого.

Он достает маленький белый пакетик. Всегда маленькие пакетики и всегда один зараз. Если тебя возьмут с одним пакетиком, отделаешься штрафом. Я отсчитываю четыре сотни и сую две купюры обратно в карман.

— Ты должен мне две сотни с прошлого раза, помнишь ведь.

— Можно я отдам в следующий раз?

— Нет.

— Послезавтра. Я принесу деньги послезавтра.

— Нет.

Вообще-то, я ему часто остаюсь должен. Но не сегодня. Я должен быть наказан. Я нарушил правила.