А что с Лене? Она ведь буквально на днях…

— Смещение межпозвоночного диска, ужасно. На нее шкаф упал. Или, точнее, она поймала падающий шкаф. Так глупо…

— Ох, как жаль. Лене такая милая девочка…

— Да, ужасно, так что пока она не поправится…

— А может, вы могли бы прийти на следующей неделе?

— Нет, к сожалению. Или сейчас, или придется вам ждать две недели. Сами решайте.

Она размышляет. Затем открывает дверь. Проходя через прихожую, она жалуется на косность системы. Что теперь непонятно, когда будет следующая уборка. Я признаю ее правоту. Говорю, ей обязательно надо позвонить и пожаловаться или даже лучше написать письмо в местную администрацию.

Она плохо видит, пытаясь разглядеть из своего кресла, что я там делаю, щурит глаза. Я стою у буфета, к ней спиной, набиваю сумку королевским фарфором, расписанными вручную настенными тарелками. Если могу, то вытаскиваю фотографии из серебряных рамок. Если нет, забираю все вместе. Все исчезает в моей сумке.

— Что вы делаете? Что вы там делаете?

— Ворую ваши вещи.

— Что-что?

— Ворую ваши вещи, я ворую ваши вещи.

Она не отвечает, так и сидит в кресле. Мои руки перепархивают с места на место. Перехожу к «горке». Занимаюсь ящиками, начинаю с нижнего. Всегда сначала нижний, затем вверх по порядку. Средний ящик заперт. Из сумки вынимаю отвертку, так будет быстрее, чем отбирать у нее ключи. Высыпаю в сумку столовое серебро. Перехожу к следующему ящику.

Она набралась мужества, поняла наконец, что происходит.

Сострадание:

— Как же ты можешь обворовывать старую женщину? У меня почти ничего нет, а мой муж…

— Не болтайте, и я скоро исчезну, о’кей? И с вами ничего не случится.

— Это мои вещи, мои вещи, я…

— Вы все равно их не видите.

— Я знаю, что они там, это мои вещи. Как же ты можешь?..

— Молчите лучше, все равно ничего уже не поделаешь.

Она сидит в кресле, вцепилась в подлокотники. Носки ног, обутых в ортопедические ботинки, повернуты внутрь, как у маленькой девочки, которая боится описаться.

Сопротивление:

— Я могу закричать. Громко закричать, может, я и стара, но я могу громко кричать. Меня услышат, кто-нибудь услышит.

— А я могу воткнуть нож вам в легкое.

Перехожу к виниловым пластинкам. Тут может повезти. Просматриваю всю коллекцию, ненужные швыряю на пол. Пока ничего полезного. На пластинку Наны Мускури дозу не купишь.

Вырываю телефонный шнур из розетки, прохожу через прихожую в туалет, дверь не закрываю, чтобы следить за ней. Отсюда видна одна нога, я замечу, если она попытается встать. Опустошаю аптечку, куча старушечьих пилюль. Со старушками одно хорошо: они накачиваются всякой дрянью, почище чем джанки у церкви Святой Марии. Возвращаюсь в комнату. Она злится, но пытается держать себя в руках.

— Где деньги?

— У меня нет денег, в квартире нет. Я старая…

— У вас есть страховка, черт возьми. Просто отдайте мне деньги, и я позвоню в полицию, после ухода. Или я вам ноги сломаю и брошу здесь.

— Нет, ты этого не сделаешь… Ты не можешь…

— Хотите проверить?

Она рассказывает, где в спальне спрятаны деньги, — в шляпной коробке на дне шкафа. Старушки всегда прячут деньги в спальне. Туда ведь никто не заглядывает, это же неприлично. Я засовываю купюры в карман. Есть тысячные, может штук пять. Крупные и мелкие купюры.

В спальне я высыпаю содержимое шкатулки, стоящей перед зеркалом.