— А можно я с тобой?

— Потом сходишь, ладно?

— Но, пап, мне тоже надо пописать, я столько кока-колы выпил…

— Ну, давай тогда ты первый, солнышко…

— А почему мы не можем…

— Солнышко мое, кому-то же надо держать шарик, правда? Чтобы на него не написать. Неприятно ведь будет, если шарик испачкается.

Он смеется. Знаю, он это себе представил.

— Давай скорее, давай, солнышко.

Он бежит внутрь. Я стою с шариком. Рука, держащая нитку, начинает дрожать. Мне не хуже, чем диабетикам. Сейчас, мне надо туда сейчас, или папе станет плохо.

Я представляю его, как он сейчас там, в туалете, аккуратный, больше не писает на ботинки, следит за тем, чтобы не промахнуться. Представляю, как он стоит и намыливает руки чуть не до локтей. Минуты превращаются в месяцы, в годы, а шарик прыгает на ниточке.

Он выходит, подбегает ко мне. Протягиваю ему шарик.

— А теперь подожди папу, хорошо? Стой тут. Никуда не уходи. «Тиволи» очень большой. И даже если тебе покажется, что папы долго нет, никуда не уходи, обещаешь?

Он кивает.

Я быстро иду к туалетам, не бегу. Спокойно, спокойно. Выбираю дальнюю от двери кабинку.

Опускаю сиденье. Дрожащими руками осторожно высыпаю порошок на белую пластмассовую крышку. Банковской карточкой размельчаю белые кристаллики, сворачиваю в трубочку сто кроновую купюру. Сначала одна ноздря, потом другая. Крышка пуста. Я прислоняюсь к стене. Сдерживаю кашель. За дверью двое мужчин говорят на сконском диалекте, булькает писсуар. Выкуриваю полсигареты и выхожу.

Тщательно мою руки. Плещу водой в лицо. Глаза красные, слезятся.

Я выхожу, Мартин спрашивает, что случилось.

— Ничего, солнышко, ничего.

— Ты вспомнил… вспомнил что-то грустное?

— Нет.

— Может, ты… может, ты маму вспомнил?

Я сажусь на корточки, держу его за руки:

— Нет, солнышко… Нет, все хорошо, малыш. У нас все хорошо.

— Но, папа…

Он смотрит на меня. Я горжусь им. Он хороший человек, думаю я. Заботится о других. Не знаю как, но он стал хорошим человеком.

Смотрю на него и улыбаюсь, хотя чувствую, что зрачки до сих пор суженные.

— Знаешь что, малыш?

— Нет.

— Знаешь что?

— Нет.

— Угадай.

Вижу работу мысли. Пауза, концентрация:

— Пойдем смотреть салют?

— Да, черт возьми, конечно, мы пойдем смотреть салют. Но только через два часа. Но знаешь что?

Он качает головой.

— Купим мороженого. А когда я говорю «мороженое», я имею в виду настоящее мороженое.

Он смеется.

— Большое?

— Нет, малыш. Очень, очень, очень большое.

Стоим в очереди за шведской семьей, они все берут сахарную вату. Когда подходит наша очередь стоять под красной маркизой, я заказываю для него «Кинг-американо». Девушке в ларьке наверняка объясняли, как его готовить. А может даже, за время своей работы здесь она его раза два уже делала. Может быть. Но не более того. Это не простое мороженое. От такого заказа у мороженщика подпрыгивает сердце. Это вам не хухры-мухры, это для мороженой индустрии как нейрохирургия, готовить такое мороженое — все равно что балансировать четырьмя тарелками на тонкой бамбуковой трости. Да и стоит оно как бифштекс в хорошем ресторане или меню из трех блюд в японском. Это мороженое с полным набором, с полным ассортиментом и в большом количестве.

Очередь позади нас растет. Наконец девушка осторожно просовывает мороженое в окошко.