Пи‑Джей, Пи‑Джей, я умираю вот уже две тысячи лет. Пора бы уже довести начатое до конца! Вот и славно. Я снова тебя рассмешил. Ты же сам знаешь, в двадцатом веке у меня было три великих приключения, и все они были так или иначе связаны с религией. То есть мое первое приключение – с Карлой Рубенс и Стивеном Майлзом – происходило в символике святой троицы, искупления грехов и прочей христианской чуши; потом была история, связанная с языческими божествами и духами, с великим противостоянием добра и зла, мужского и женского начала... а сейчас все завязано на буддизме. В смысле: наша реальность – это всего лишь иллюзия; чтобы достичь просветления, следует отказаться от всех страстей. А самая главная цель – вечное существование. Похоже, на этот раз все закончится.

Нет.

Что на твоем «обратном» языке означает – да.

Что означает – не знаю.

Ой как все запущено. Вот ты опять улыбаешься. Знаешь... мне до сих пор странно... когда‑то я был самым старым человеком в мире, а теперь я всего лишь двенадцатилетний мальчишка... Посмотри в окно! Океан. Мне кажется, я что‑то слышу... шепот моря... А ворон все еще здесь. Он преследует нас. Погоди! Там шаги, в коридоре. Кажется, скоро граница. И рассвет тоже скоро. Что мы скажем им по поводу гроба?

Предоставь это мне. В оборотном состоянии есть свои преимущества.

Ладно, как скажешь.

Ты меня любишь, Тимми?

Когда‑то я сам был любовью. И я был смертью. А теперь я всего лишь маленький мальчик. Но иногда я вспоминаю... Хочешь расскажу тебе историю? Чтобы убить время? "Он убивает время!" Это я цитирую Льюиса Кэрролла. Его преподобие. Знаешь, он приходил как‑то раз к герцогу. Он был такой дерганый, нервный... Носил с собой всякие штучки, подарки для маленьких девочек, но никогда себе не позволял ничего такого. А ведь мог бы позволить. В Уайтчепеле было полно малышек... и всего‑то за шесть пенсов. Взрослых он ненавидел. Может быть, именно он и был Джеком‑потрошителем? Впрочем, что‑то меня занесло... Я хотел рассказать о Дракуле.

Память: 1445

...в том месте, где кожа соприкоснулась с гробом, выступила кровь. Ее запах, конечно же, разбудил голод... но мальчик‑вампир в облике крысы пока держался. Он прислушивался к горестным завываниям узников темницы. Они говорили на языке Древнего Рима, на диакийском[30] диалекте... странно, он практически не изменился с тех пор, как мальчик говорил на латыни тысячу лет назад.

Пусть меня похоронят в родной земле,

В земле, где лежит моя мать,

Я хочу упокоиться в древних холмах,

Где с отцом мы смотрели на звезды.

Когда он слышал эту песню в последний раз? Кто ее пел? Может быть, светловолосый центурион, которого он слушал, стоя у шатра императора Диоклетиана? Сердце мальчика‑вампира болело. Оно томилось по родной земле. И снова – эта тесная камера в тюрьме турецкого султана... и он вместе со всеми поет эту древнюю песню, даже не позаботившись о том, чтобы сменить обличье грызуна на человеческий облик.

Но один человек все‑таки видел его, совсем молоденький мальчик, – и он вовсе не выглядел удивленным. Он тихонько позвал:

– Раду, Раду. Ты всегда пел лучше, чем я.

Слова человека словно окутали собой вампира. Он был должен ответить на зов, как всегда. Он – всего лишь зеркало для мира людей. Он не может иначе.

– Но зато в твоей песне звучит подлинная печаль.

– Ты пришел, чтобы дразнить меня?

– Нет, я даже не знаю тебя.