– Меня вообще не выпускают из камеры. Даже посрать. Мне приходится испражняться в самом дальнем углу, куда только дотягивается моя цепь... они бросили мне охапку сена, чтобы было чем вытирать задницу... видишь, что мне приходится выносить. Ты можешь хоть что‑нибудь для меня сделать? Можешь перелететь во дворец и посмотреть, что там с моим братом? Мне представляется самое худшее, я всегда звал его слабаком, а теперь я боюсь за него.

– Да, – сказал мальчик‑вампир, – я могу.

И растворился во мраке.

Он сбежал из одной темницы – и сразу попал в другую, в другой стране, в другом времени. Но если замок Синей Бороды нес на себе явственный отпечаток сумасшествия – душевной болезни, душевной боли, – то это место было куда более тривиальным, и пытки здесь были не столь изысканными. Его губы уперлись в холодный стальной засов. Он уже не был ветром, дуновением, легким вздохом. Если бы он был человеком, его бы точно стошнило от этой густой, мерзкой вони свернувшейся крови и экскрементов. К стенам камер были прикованы люди – женщины и мужчины, – тощие, искалеченные создания с пустыми глазами, в которых не осталось ни искры чувства. Кровь разбудила голод, но, похоже, от всех этих ужасов у него напрочь пропал аппетит... Он пронесся по камерам... нет, не ветром... тяжелым колыханием воздуха... крысой, пиявкой, клещом, блохой... темница буквально кишела живностью... и все они были такими же, как и он, – кровопийцами; отличие было лишь в том, кто сколько мог выпить... Вода стекала по стенам... грязная вода, наполовину – морская, наполовину – из канализации.

Темнота постепенно рассеивалась. Темница состояла из нескольких этажей, и Дракула был заточен на самом нижнем, ниже уровня моря. Запах пота, мочи и кала смешался с ароматом розового масла и цибетина, редчайшими и дорогими духами. Он доносился с самого верхнего этажа с решеткой вместо крыши, сквозь которую внутрь проникал свежий воздух... Мальчик‑вампир растворился в этом прозрачном воздухе; он плавал в нем, взмывал ввысь; а когда он нырнул в темноту дымохода, он словно попал в другой мир.

Он летел вихрем; и уже в самом конце вновь принял человеческий облик. Он стоял во внутреннем дворике, мозаичный пол которого напоминал узор на персидском ковре, только сделанном из фарфора. До него доносился шум моря. Луна освещала белый минарет, возвышавшийся над куполообразными крышами дворца. Откуда‑то доносилась музыка – мелодичные переборы ребаба – и чистый голос ребенка, очень похожий на его собственный голос, когда он был еще человеком... ему хотелось заплакать – горько, навзрыд... но он забыл, что такое слезы.

Это была та же самая песня, которую Дракула пел в темнице:

Пусть меня похоронят в родной земле...

Только голос у Дракулы огрубел и охрип в темных застенках; а этот голос был сладким и мелодичным. Он свободно парил над красивыми переливами лютни, барабана и скрипки; Раду прислушался и понял, что там есть еще люди... и они тоже слушают песню, затаив дыхание... И, как всегда, когда он слышал музыку, он пошел за ней, к ней.

Через дворик, по мерцающей под ногами мозаике. Сквозь арки, мимо греческих колоннад, через атриум с фонтанами, разбитыми статуями и соловьями в клетках. В мегарон в эллинском стиле, где на фресках, украшавших стены, изображались не нимфы, боги и богини, а замысловатые абстрактные узоры.

В центре огромного зала стоял мальчик, который пел. Его окружали развалившиеся на дорогих коврах придворные, визири и воины; принц, наследник султана, возлежал на огромном диване, а рядом с диваном сидели четыре обнаженных ребенка, два мальчика и две девочки, крылья из лебединых перьев держались на их спинах при помощи золоченой упряжи – они сидели по четырем углам, словно четыре зверя у подножия трона самого Бога.